Кризис в семье, кризис в паре, личностный кризис

Для начала немного представимся, а потом перейдём к теме нашей встречи.

Меня зовут Евгения Андреева, я практикующий психолог, гештальттерапевт, сотрудник Московского гештальт-института. Сейчас в основном занимаюсь частной практикой — индивидуальной и групповой, веду различные групповые проекты на базе Московского гештальт-института: обучающие программы, супервизорские группы, участвую в аддиктивах и другой практической деятельности. Практикую уже больше десяти лет.

Это наш второй семинар здесь с Фёдором. Первый, как мне кажется, получился хорошо, мы были им довольны, поэтому с удовольствием пришли ещё. Мы вместе работаем, ведём много совместных проектов и планируем продолжать. Один из таких проектов планируем и здесь, в Институте психоанализа.

Меня зовут Фёдор Коноров, я практикующий гештальттерапевт. Основное время занимает частная практика с индивидуальными клиентами, довольно большую часть — групповые проекты. Мы с Евгенией действительно ведём много совместных проектов.

Я также преподаватель Института психоанализа: по-моему, уже пятый год работаю здесь и читаю дисциплину по гештальттерапии. Мы с Евгенией являемся сотрудниками Московского гештальт-института, членами Общества практикующих психологов гештальт-подхода и ведём долгосрочные обучающие программы по гештальттерапии. Эти программы длятся три с половиной года и заканчиваются сертификацией с присвоением статуса гештальттерапевта.

Сейчас мы с Евгенией начинаем такую программу совместно с Институтом психоанализа. В нашем опыте она будет первой и уникальной, потому что предполагает два диплома, два статуса: с одной стороны, документ о повышении квалификации, с другой — диплом Московского гештальт-института.

Ещё важная и симпатичная часть моей практики и жизни: я специалист, соучредитель и один из создателей творческого объединения — психологической мастерской «Хорошие отношения». Евгения тоже входит в это объединение. У нас есть офис на Павелецкой, где мы принимаем клиентов, проводим различные мероприятия, группы и проекты.

Если есть вопросы о нас для знакомства, можно их задать. А теперь перейдём к теме.

План нашей встречи такой: примерно тридцать минут мы будем говорить о кризисах, в частности о кризисах в отношениях, а затем оставим достаточно времени для ваших вопросов. По опыту прошлого семинара и других лекций, формат вопросов обычно получается энергичным и живым. Мы в гештальтистском ключе скорее ориентируемся на тот интерес и ту энергию, которые возникают здесь, чем на собственные представления о том, что вам должно быть интересно. Поэтому сначала дадим некоторый материал, а дальше задавайте вопросы, комментируйте — можем обсуждать всё в таком онлайн-режиме.

Когда мы обсуждали эту тему, говорили о том, что о кризисах написано очень много. Откроешь Facebook — и чуть ли не каждый второй пост посвящён кризисам, их типологии. С одной стороны, мы сами предложили эту тему, потому что она по-прежнему живая: очень много клиентов приходит именно с этим, и про это хочется говорить и размышлять. С другой стороны, многое вам, вероятно, уже известно. Раз вы здесь, очевидно, что вы бывали в кризисах: люди, которые с ними не сталкивались, обычно могут прекрасно обходиться без психологии.

Мне хочется начать с такого размышления. Когда люди начинают интересоваться психологией, пытаться в ней разобраться, у них часто есть представление, что психолог делает жизнь легче и помогает разрешить внутреннее напряжение, внутренние конфликты. Иногда кажется, что психолог просто берёт и разрешает их, иногда — что помогает человеку сделать это самому. Будто внутри столкнулись два войска тараканов, а психолог помогает им помириться.

В этом содержится неявная установка, что психологическая работа, развитие и помощь — это облегчение и упрощение внутреннего конфликта. Но, начиная собственную терапию, обучение психологии или психотерапии, а тем более практику, обнаруживаешь скорее противоположное. Движение на пути решения своих проблем — это движение от более простого устройства внутреннего мира, представлений, взглядов, ценностей и мировоззрения к более сложному.

В каком смысле к более сложному? Внутренний мир становится более разнообразным, неоднозначным, многогранным. В результате страдания человека могут отчасти уменьшаться, но напряжение внутренней жизни не обязательно становится меньше. Наоборот, оно может усиливаться, а человек становится более способным его выдерживать.

Например, раньше в сложной ситуации человек сталкивался с конфликтом: чего-то хочется, но сам себе очень строго говорит, что нельзя. Напряжение накапливается, а затем он, допустим, идёт пить и пьёт три дня, сбрасывая его таким образом. Внутриличностный конфликт на время оставляет человека. Но если он начинает ходить на терапию и развиваться, этот способ уже не кажется ему подходящим. Тогда он учится выдерживать внутреннее напряжение, находиться в нём до тех пор, пока у него самого не рождается новый способ поступить в этой ситуации.

Этот внутренний котёл, в котором варятся наши желания и запреты, становится прочнее. Если раньше он в какие-то моменты взрывался аффектами и срывами или, наоборот, заваривался, обесточивался, то теперь человек оказывается способен выдерживать большее напряжение внутренней работы.

К кризису это относится самым прямым образом. Устройство человека вообще очень сложное, а если речь идёт об отношениях, в которых участвуют уже двое, эта сложность возрастает не в два раза, а гораздо сильнее.

Когда в отношениях что-то не ладится, возникает неудовлетворённость, это переживается как ситуация неуспеха. Я что-то делаю, но у меня не получается. Это может вызывать много стыда и неловкости: что со мной не так? Или с моим партнёром что-то не так, но я зачем-то выбрала такого партнёра — значит, со мной опять что-то не так. Всё это очень сложно.

Дальше возникает дезориентация и нестабильность. Есть что-то привычное, на что я могу опираться, я живу каждый день и знаю, что это есть. А потом вдруг этого нет. Люди живут вместе, и внезапно выясняется, что кто-то решил уйти или уходит к другому. Для второго партнёра это может быть полной неожиданностью. Когда такой человек приходит в терапию, иногда прямо чувствуешь в разговоре, что его мир словно рушится, как карточный домик.

Это очень сложное переживание, в котором много страха, небезопасности, растерянности: что теперь делать? Особенно тяжело, если в этих конкретных отношениях многое сконцентрировано и вложено, если человек сильно с ними себя идентифицирует. Тогда, если с отношениями что-то не так, он оказывается ещё больше дестабилизирован: не понимает, что у него вообще осталось, есть ли что-то ещё. Это может быть совершенно иррациональным ощущением, когда человек говорит: «Всё, жизнь кончилась, всё рухнуло». Будто не на что опереться.

С этого, собственно, и стоит начинать, и в терапии мы начинаем именно с этого. Хорошо, если люди, находясь в сложной ситуации, всё же могут находить что-то, на что опереться. Например, когда пара приходит и говорит, как им плохо вместе, или прямо показывает это — ругается, дерётся, — важно иногда вернуть им обратную связь: «Мы видим, насколько вы важны друг для друга». Тогда они часто очень удивляются.

Но это важно, потому что становится хотя бы какой-то опорой: не всё так ужасно. Есть что-то, что позволяет им оставаться вместе. Они могут быть очень злы друг на друга, но всё же разговаривают друг с другом, преодолевают что-то. А могли бы не разговаривать, просто разойтись. Найти такую опору там, где кажется, что ничего нет, бывает непросто.

В русле того, о чём говорил Фёдор, ситуацию можно увидеть так: мы вместе проходим какой-то путь, а потом оказывается, что мы уже другие, ситуация изменилась, что-то поменялось, и мы больше не можем быть такими, как раньше. В этом никто не виноват. Мы просто не можем не меняться. Наша задача — понять, как теперь быть по-другому.

И здесь как раз возникает сложность: людям трудно принять, что что-то невозможно. Например, я хочу, чтобы партнёр каждый день говорил, как он меня любит. Если не сказал — значит, уже не любит. Я начинаю добиваться от него этих слов, а он отвечает: «Посмотри, я же делаю вот это и вот это. Разве этого недостаточно? Что ещё я должен говорить?» Но я думаю, что он должен любить меня только так и никак иначе. Я продолжаю биться, обижаться и снова раниться об это.

Пока я не признаю, что он, возможно, не будет и не может делать этого именно так, пока не увижу, что он может любить по-другому, мы не продвинемся. Люди очень ранятся друг об друга, когда один что-то говорит, а другой не делает, не может, не понимает или не чувствует — просто в силу своих особенностей, потому что у него действительно нет того, чего от него ждут.

Тогда продолжается противостояние: я хочу и не получаю, хочу и не получаю. Растёт обида. Но нужно в какой-то момент остановиться и столкнуться с тем, что это потеря: нет, у нас не будет именно так. Это трудно, потому что приходится терять свои ожидания, ценности, представления о том, как я хотела бы. Это бывает горько, вызывает много злости, гнева, очень сильных чувств. Но если это удаётся прожить вместе друг с другом, появляется возможность встретиться с тем, что есть и что возможно. Возможно, это окажется чем-то совсем неожиданным, о чём мы даже не знали, что нам это подойдёт.

В кризисе поэтому так важно искать поддержку, опору, точки, на которые можно опираться. В нём действительно много ощущения краха, того, что всё разрушилось. Способность быть рядом с человеком, не бросать его, не стыдить, не обвинять, не подгонять и находиться с ним в его переживаниях — очень важная часть психотерапевтической работы и прохождения кризиса. Именно так человек может действительно вырасти, усложниться, стать внутренне более сложным и более осознанным, в каком-то смысле более ответственным. Он понимает: то, что он решил, — это его решение, и именно с ним он собирается дальше жить.

Мне нравится одно из определений психологической работы: мы поддерживаем разрушение старых форм и создание новых. По сути, это и касается кризисной работы. Человек в кризисе почти всегда, независимо от жизненного опыта, личностной работы или количества лет терапии, рано или поздно говорит: «Пожалуйста, сделайте так, чтобы это быстро прекратилось. Я не хочу вашего проклятого развития. Верните мне то хорошее, что было три или пять лет назад». Кто-то сдаётся сразу, кто-то помучившись, но эта просьба возникает практически у всех.

И возможность всё-таки оставаться рядом, быть в этом, поддерживать человека — ценная, сложная и честная часть терапии. Бывает, что в ходе сессии возникает честный разговор: в нём можно обнаружить реальность, которая есть по факту, какой бы неправильной, странной, удивительной или сумасшедшей она ни казалась. Но в сложный момент жизни она оказывается честной по отношению к переживаниям человека.

Особенно это заметно не в индивидуальной, а в парной терапии. Один партнёр может считать, что у них всё в порядке и он пришёл только потому, что другой его привёл. А другой как будто несёт ответственность за изменения в паре, говорит: «Я больше не могу жить с этим человеком». Пока оба не признают, что у них действительно серьёзная проблема, что им плохо друг с другом, что они разочарованы, они не смогут никуда продвинуться.

Можно годами находиться в отношениях формально, делать вид, что всё в порядке. Многие так и живут. Но если хочется по-настоящему присутствовать в отношениях, чтобы другой тоже присутствовал, чтобы между вами оставалось что-то живое, такие моменты неизбежны. Пока не прозвучит: «Мне плохо с тобой вот в этом», «А мне плохо с тобой вот в этом», — движения дальше не будет.

При этом кажется, что если сказать об этом вслух, отношения сразу рухнут. Так это и переживается: как полный крах. Поэтому важна поддержка самого признания того, что пара находится в кризисе. Тем более что кризис нередко оказывается следствием хороших, радостных событий.

Например, женщина хочет выйти замуж, и ей может казаться, что свадьба — это итог: вот она выйдет замуж, и всё устроится. Но она выходит замуж, а это оказывается только началом. Или рождается ребёнок — радостное событие, даже если ребёнок желанный и любимый, — но в семье всё равно происходит кризис. Нужно понять, как теперь жить, что делать с ребёнком, почему столько внимания уходит ему, почему появляется столько новых чувств и напряжения. Даже самое прекрасное событие может стать началом кризиса.

Бывает и другой способ: люди организуют радостные события, чтобы избежать кризиса. У пары назревают сложности — и появляется ребёнок, потом ещё один, потом следующий. Кризис в отношениях каждый раз удаётся отложить на несколько лет. Или происходит переезд: «Вот переедем в другую страну — и заживём». Потом смена работы. При ближайшем рассмотрении это иногда оказывается способом справиться с внутренним напряжением.

В индивидуальных кризисах похожим решением может становиться смена партнёра. Человека накрывает кризис в тридцать или сорок лет, он разводится, снова женится и думает: просто прежняя женщина была неподходящая, а теперь всё будет хорошо. Но потом снова возникает то же самое. И тогда постепенно начинает казаться, что все партнёры одинаковые.

Известно, что если люди идут в психотерапию, на учебные программы или в долгосрочные терапевтические проекты, статистика расставаний и разводов у них бывает довольно высокой. Кого-то это пугает, а кого-то, возможно, наоборот, обрадует: особенно тех, кто давно хочет расстаться и наконец получает для этого возможность.

Развитие — вещь, которая в отношениях часто вызывает самые болезненные переживания. Возникает неизбежный вопрос: я меняюсь, меняю свою жизнь и отношения, но от этого больно моему партнёру, любимому человеку. Что выбрать? Отношения, своё желание, своё развитие, возможность устроить жизнь иначе? Если мои изменения угрожают отношениям, нужно ли мне остановиться?

Часто человек обнаруживает, что остановить своё развитие невозможно. Если он попробовал что-то другое, если у него появились новые желания и чувства, он может попытаться вернуться назад, но через некоторое время обнаружить огромное количество злости к партнёру.

Возможно, здесь важно умерить ожидания и представления о другом. Иногда кажется, что партнёр должен быть человеку хорошей родной матерью — практически идеальной, которая может дать всё. Но это заранее обречено на неудачу. Возможность оставаться рядом появляется тогда, когда есть внутренний ресурс отказаться от чрезмерных ожиданий, увидеть реального человека, то, что он может дать, и найти в этом что-то ценное, ради чего хочется быть с ним дальше.

Если я могу сказать себе: «Я отказываюсь от притязаний на невозможное и буду иметь дело с тем, что в этом человеке есть», — это может позволить остаться не во вражде и не в бесконечном конфликте, а в отношениях, в которых можно что-то делать вместе. Но это бывает очень сложно. И часто не получается.

Конечно, есть личностные ограничения, собственные ценности партнёров, и они могут очень сильно различаться. Но шансов больше, если удаётся поддерживать друг друга в кризисе. А в кризисе первое, спонтанное желание часто совсем другое: обвинить, уничтожить, свалить на другого всю вину. И это происходит с обеих сторон.

Если меня всё время обвиняют, говорят, что я ничего не делала, что я ужасная и со мной тяжело, у меня мало сил захотеть измениться. Даже если я психотерапевт, я могу просто не хотеть этого делать: почему я должна меняться в ответ на обвинение? Но если я слышу, что другой говорит о себе, о том, как ему сложно с чем-то встречаться, что он старается остаться рядом и услышать меня, если он просит, а не требует, — реакция становится другой. Тогда легче открыться, а не защищаться.

Многое зависит от формы обращения друг к другу. Когда люди сопротивляются разговору, часто это происходит потому, что они слышат в нём нападение. Тогда включается оборона, защита, наращивание оружия. Человек может прийти и сказать: «Я всё время ругаюсь со своей девушкой, она унижает меня. Научите, как мне круто ей отвечать, чтобы унизить её ещё сильнее». Кажется, что если ответить силой на силу, всё наладится. Но на деле это только усугубляет кризис.

Поэтому мы ищем форму, в которой люди могли бы обращаться друг к другу. Иногда они выражаются так, что за сказанным почти невозможно услышать, что на самом деле происходит. Они не слышат и не понимают друг друга. Поиск такой формы — творческая задача, и терапевту она тоже не всегда известна заранее. Можно что-то предлагать, замечать, но искать её приходится вместе.

В терапии есть сильный соблазн, которому поддаются и клиенты, и терапевты. Клиент просит готовое решение: «Скажите, что мне делать до следующей встречи, как себя вести, что ему сказать. Мне уходить от этого человека или оставаться с ним? Вы же специалист, у вас опыт». Это создаёт давление, которое приходится выдерживать. Потому что ситуация неопределённая, и терапевту тоже хочется сказать: «Да брось ты его» — или, наоборот, убедить сохранить отношения. У каждого найдётся свой житейский опыт, на основании которого можно дать такой совет.

Но это не то, чего требует терапевтическая работа. У человека и без того есть множество близких, которые говорят ему, что делать. Иногда важно просто оставаться рядом и не предлагать готовой инструкции.

На вопрос о том, получается ли, что самая устойчивая пара — это пара с минимальными потребностями в саморазвитии, можно вспомнить одну пару, пришедшую в терапию. Это были молодые люди, и их запрос звучал так: между ними нет никакого сексуального влечения.

Рассказывая о себе, они говорили: «В общем-то, других проблем у нас нет, только вот это». И дальше прозвучала важная фраза: «Мы вообще — одна своя жизнь». Мне кажется, в этом и может быть что-то существенное.

Когда мужчины или женщины говорят, что на каком-то году совместной жизни перестали хотеть супруга, супругу, девушку или мужчину, я иногда спрашиваю: «А вы чувствуете не головой, а именно по ощущениям, что этот человек может от вас уйти? Может уйти к кому-то другому? Может понравиться кому-то другому, или ему самому может понравиться кто-то — и он уйдёт?» Иногда в ответ звучит: «Нет, что вы. В смысле — мы расстанемся, он уйдёт? Нет, я вообще не думал, что так бывает».

Тогда, правда, возникает вопрос: а что хотеть? Сложно испытывать влечение, интерес, возбуждение к тому, что воспринимаешь как часть себя, как что-то привычное и навсегда данное. Это такая обречённость друг на друга.

На вопрос о том, можно ли определить, что кризис преодолён, и может ли один кризис переходить в другой, один мой знакомый психотерапевт, когда его спрашивали, как дела, отвечал: «Неплохо, я переживаю маленький светлый период между кризисами». То есть, в общем, от кризиса к кризису.

У меня опять не очень утешительный ответ. Мне кажется, чем выше у человека уровень осознавания — благодаря терапии, практике развития или чему-то ещё, — тем короче становятся промежутки между кризисами. В какой-то момент они как будто исчезают.

Я раньше думала, что кризисы — это что-то про взросление: возникла проблема, надо быстро её решить, и всё будет нормально. Решила одну — появилась следующая, и снова: сейчас, сейчас, сейчас всё исправлю. А потом я поняла, что это не отдельные проблемы. Это жизнь такая, она из этого состоит.

При этом некоторые вещи действительно могут быть преодолены. Это происходит за счёт того, что я примиряюсь с новой собой, понимаю, как изменилась, какой стала, и признаю: это теперь я. То же может происходить и с отношениями.

Самый простой пример — рождение ребёнка. Ребёнок появился, и это уже данность: теперь нас не двое. Это может бурно и сильно начать всё менять. Если удаётся найти форму, которая не убирает этого нового человека из системы, а включает его и при этом позволяет по-новому, достаточно комфортно приспособиться к жизни, то это и есть некоторое преодоление кризиса.

Понятно, что через какое-то время возникнет что-то ещё, снова произойдут изменения. Но кризисы не обязательно просто идут по спирали один за другим. Иногда это наслоение происходит потому, что какая-то задача развития не была решена. Как с подростковым возрастом: если человек его не пережил, он будет потом снова и снова его переживать.

Будет казаться, что всё время происходит одно и то же, потому что есть какая-то задача развития, и, пока она не решена, человек будет к ней возвращаться. Например, если я не пережила свою индивидуальность, не почувствовала, что я отдельная, не поняла, что могу, чего стою, как меня замечают люди, как на меня реагируют, — то в каждой новой ситуации, среди новых людей, я буду заново всё это переживать.

Тогда действительно получается цикл кризисов. Но по сути это означает, что что-то не может завершиться. И тогда нужно отматывать назад и смотреть: когда, собственно, это началось? Часто это повторяющиеся ситуации.

Например, девушка говорит: «У меня отношения длятся три года». И правда: три года проходят, отношения завершаются, начинаются новые — и опять три года. Так может повторяться довольно долго. Можно менять партнёров ещё и ещё раз, но, если ситуация повторяется, это явно какая-то её задача, которая не может быть решена. Возможно, имеет смысл задержаться и попробовать обойтись с этим по-другому.

Хочется добавить немного оптимизма. Почему сокращаются промежутки между кризисами? На мой взгляд, любой кризис — это накопленный результат неосознавания чего-либо. И это нормально. Мы живём какой-то этап жизни, например в отношениях, чего-то не замечаем — и хорошо. К чему-то привыкли, чего-то не увидели сразу, что-то выбрали не замечать.

Потом накопилось, мы изменились, попробовали вкус чего-то другого — и наступает замечание, осознавание. Всё: теперь я больше не могу с этим не считаться, потому что уже вижу это. Если у человека много осознавания, он постоянно замечает изменения, потому что изменения происходят всё время. В отношениях ежедневно что-то меняется: прошла неделя — и у нас уже что-то другое. Меняется жизнь вокруг, работа и многое другое.

Тогда переживание сложности жизни, этот адаптационный процесс, происходит не раз в три года, а постоянно. Поиск новой формы становится каждодневным. Но, если человек к этому привыкает, он начинает относиться к этому немного легче. С утра снова нужно совершить некоторый подвиг: собрать растерянность от нового дня, который опять не похож на предыдущий; понять, какой я сегодня; интегрировать это и пережить. Это уже некоторое другое отношение к себе.

Экзистенциальная терапия во многом близка к гештальт-терапии, как и огромное количество других видов терапии. Не знаю, является ли это каким-то принципиальным отличием, но для меня важная гештальтистская идея состоит в том, что мы вместе с человеком можем какое-то время побыть в пустоте, в вакууме, когда ничего нет.

У Первлза в первой книге было понятие творческого предразличия. В терминах цикла контакта это преконтакт: когда старое уже рухнуло, больно, тяжело, страшно, плохо, а нового ещё нет. В этом преконтакте можно задержаться достаточно долго, чтобы родилась какая-то своя форма. Для меня это важная часть гештальт-подхода.

Я добавлю, что это совершенно не противоречит идее присутствия. Терапевт — не только тот, кто помогает клиенту рассказывать, формулировать и проживать что-то. Важно, если мне удаётся быть человеком, которому клиент рассказывает, если я оказываюсь замеченной им и присутствую как включённый человек рядом. Я могу символически поддержать что-то тяжёлое какое-то время или увидеть это и вернуть человеку.

Это даёт ощущение, что клиент не один, что рядом есть кто-то. Иногда это очень сложно. Человек может говорить: «Мне так страшно», — но, если попросить его сказать это прямо мне: «Ты можешь сказать мне, что тебе страшно?» — он не может. Потому что он заблокирован, один, очень изолирован.

Часто человек как будто смотрит вниз или в потолок, что-то рассказывает, но не обращается ни к кому. Можно спросить: «Кому ты сейчас это говорил?» Почему-то так говорят нечасто. По моему опыту, люди чаще сталкиваются не с ощущением «я говорю тебе», а с переживанием, что никого нет: будто я где-то в яме, в дыре, что-то говорю, говорю, говорю, но рядом никого нет.

И очень сложно увидеть, что здесь всё-таки есть другой человек. Но именно это важно для установления терапевтического альянса. Контакт не всегда возникает сразу, иногда для этого нужно время, но на него можно опираться.

Это переход от контакта с терапевтом к контакту с миром. Когда человек в кризисе, у него нарушается возможность встречаться с миром: он изменился, но не понимает, как теперь показаться миру, как к нему подойти. И терапевт — это просто кусочек мира, с которым страшно, но можно пробовать встретиться в маленьком пространстве этого часа. Тогда появляется возможность выйти к миру и сказать: «Я теперь такой».

Часто трудно ещё и потому, что у людей может быть много возможностей для поддержки, много близких, готовых помочь, но полностью заблокирована способность эту поддержку принимать. Например, из-за стыда. Тогда важным ресурсом становится уже само обнаружение того, что поддержка есть.

Когда человек действительно обращается за советом и подсказкой, у терапевта есть непростая задача: найти в себе силы не осуждать его за это желание. Я иногда вижу на супервизиях, как начинающие терапевты злятся на клиентов, которые просят совета: «Ну что за человек, не хочет брать ответственность за свою жизнь, хочет, чтобы я сказал ему, что делать». И тогда терапевт строго отвечает: «Возьмите ответственность за свою жизнь».

В этом много наезда и осуждения. Но терапевтов тоже можно понять: часто это происходит из собственного страха и стыда в такой точке. Когда рядом сидит человек, которому очень плохо, который плачет, которому больно и страшно, и спрашивает: «Скажите, что делать?» — действительно можно испугаться. А вдруг он сейчас разозлится? А вдруг уйдёт? А вдруг от своей боли как-то заденет?

Или может стать стыдно, потому что человек спрашивает, а ответа я не знаю. Более того, частая ситуация: клиент приходит в семейном кризисе, а терапевт сам сидит ровно в таком же. Собственно, иногда поэтому этот клиент к нему и приходит.

Поэтому первая задача — не злиться на человека и не осуждать его за желание получить совет. А скорее найти способ сказать ему, почему вы не можете дать этого совета, объяснить это максимально честно и искренне. Конечно, в голове могут возникать идеи: «Сделай так — тут же всё понятно». Но вы не даёте совет не потому, что вы злой или потому, что так написано в кодексе. Для этого есть вполне понятные причины, которые можно объяснить человеку.

Часто люди просят то, что знают. Человек может не понимать, что вообще можно получить что-то другое. У него ужасная ситуация, и он говорит: «Что делать сейчас? Дайте совет». Это его способ прореагировать. Он может думать, что просил у людей совета, они что-то говорили, но это были просто плохие советы. Значит, надо пойти к человеку, который наконец даст хороший. То есть ему кажется, что проблема только в качестве того, что он получает. А на самом деле нужно не совсем это, но человек этого не понимает и просит то, что ему известно.

Кажется, что индивидуальный формат обычно более поддерживающий. Но групповая работа очень сильно зависит от того, в какую именно группу человек пришёл. Иногда группа только сформировалась, и у людей идёт этап приспособления друг к другу: всё бурлит. А иногда человек присоединяется к группе, которая работает уже год или два, к долгосрочному терапевтическому проекту, где сложилась рабочая терапевтическая атмосфера.

Это не значит, что там стерильная обстановка и все всё время друг друга обнимают. Совсем нет. Просто в группе есть терапевтическая атмосфера. Поэтому важно различать, о какой конкретно группе мы говорим, как и о каком конкретно человеке: какой он и в каком состоянии находится.

Если состояние очень острое, индивидуальная работа, безусловно, может дать больше внимания и более безопасную среду. Но когда есть ощущение, что человек в целом более-менее стабилен и устойчив, хотя ему тяжело и он переживает, когда он способен контактировать и что-то получать, группы бывают очень поддерживающими. Именно потому, что там есть другие участники — не только терапевт как некто значимый, а другие люди с похожим опытом. Они могут делиться тем, что уже прошли, и это бывает очень поддерживающе, если у человека есть возможность предъявляться.

Наверное, это решается индивидуально. Иногда прямо видно: приходит клиентка в кризисе, и этот кризис затянулся. Она уже не понимает, кто она, какая она, и одного моего взгляда ей недостаточно. В последний раз я сама предложила ей пойти в группу. Группа — это некоторое зеркало, и ей было бы хорошо оказаться перед таким зеркалом, чтобы увидеть себя. Она давно себя не видела. Это не вопрос выбора только одного формата: может быть и то и другое. Но в данном случае это было так. Я предложила, и она сказала, что по ощущениям ей это подходит.

Есть вопрос: по каким признакам можно определить, есть ли профессиональный кризис у партнёра, которому сорок лет, и как его правильно поддержать? Например, если он говорит: «Ненавижу свою работу, не хочу, не знаю. Не хочу просыпаться по утрам, потому что надо идти на работу. Не получаю удовольствия от денег, которые приносит эта работа. Теперь до конца жизни я должен работать на этой работе, и это никак не изменится».

Мне кажется, профессиональный, личностный или экзистенциальный кризис у другого человека можно определять по универсальным признакам. Один из первых и важных признаков — повышенная психологическая тревога, напряжение, которое у разных людей приобретает разные формы. Кто-то начинает больше курить, кто-то сильнее увлекается экстремальными видами спорта и так далее. Второй важный критерий — снижение уровня удовольствия, особенно от той сферы, о которой идёт речь.

Если человек говорит: «Всё нормально, работа хорошо идёт, деньги, всё отлично», а на вопрос «Как тебе работается? Что ты чувствуешь, когда работаешь?» отвечает: «Ничего не чувствую», «Отвращение» или «Ненависть», — похоже, либо это его выбор находиться в такой ситуации, либо он зашёл в тупик кризиса.

Важно ещё понять: это профессиональный кризис или кризис по отношению к конкретной деятельности? Для меня это вообще интересная профессиональная тема, потому что я всегда сомневаюсь, когда говорят о кризисе, который относится только к какой-то отдельной сфере. В чистом виде я таких кризисов почти не видела. Если есть серьёзное переживание, связанное с такой большой сферой, как профессия, часто за этим обнаруживаются более глубокие, базовые вещи.

Например, человек работал на работе, всё было хорошо, но изначально соглашался на то, что работа приносит деньги, а удовольствия не приносит. До какого-то момента жизни его это устраивало. А потом он говорит: «Кошмар, работа, ужас, ненавижу». Это профессиональный кризис? Не знаю. Если начать с ним разговаривать, может оказаться, что у него изменились ценности: деньги, которые раньше были целью жизни, больше не приносят удовольствия, он хочет другого. Тогда это скорее кризис его ценностей, его взгляда на жизнь и на то, что в ней важно.

Если говорить о поддержке, можно поддерживать эмоционально, создавать некоторую фоновую поддержку. Но если разбираться, это может оказаться задачей их отношений. Например, мужчина вносит значительный, возможно основной вклад в семейный бюджет. И вдруг он понимает, что больше не может или ему неинтересно работать на этом месте. Он погружается в неудовольствие, в условный профессиональный кризис и говорит об этом своей партнёрше.

Допустим, он говорит: «Я не хочу этим заниматься, хочу больше заниматься бизнесом» или «Хочу быть музыкантом для себя, давать концерты в клубах». Понятно, что его доход сильно снизится. И неизвестно, как к этому отнесётся партнёрша. Готова ли она участвовать в этом, поддержать его, больше вкладываться? Или она скажет: «Ты делай что хочешь, но обеспечь мне, пожалуйста, тот уровень, который был»? Это уже другая ситуация.

Поддержка может состоять хотя бы в готовности встретиться с изменениями, как-то подвинуться. Конечно, это неудобно: у меня всё в порядке, всё было налажено, а у него вдруг что-то изменилось. Это может фрустрировать. Но помочь здесь могут хорошее отношение, сочувствие и искреннее желание, чтобы человеку было хорошо.

Для этого важно понимать, что мы два отдельных человека: я — отдельный человек, и другой человек — тоже отдельный. Мы не единое целое, и то, что он делает, не обязательно является агрессией по отношению ко мне. Часто, когда он начинает что-то менять, возникает напряжение: «Он как будто назло мне это делает. Он хочет, чтобы я была несчастна?» Более сложный путь — отделиться и сказать: «Я вижу, что тебе правда что-то важно. Давай подумаем».

Есть психоэмоциональное состояние, в котором человек находится в данный момент, и есть понятие кризиса. Это разные вещи. Когда человек приходит к вам на терапию, вы видите его текущее состояние. Здесь важно уметь диагностировать: ориентируется ли человек, выйдя от вас, в пространстве, времени и собственной личности; нет ли у него готовности к противоправным действиям, суициду и так далее. Для этого психотерапевту важна психиатрическая подготовка вне зависимости от направления, в котором он работает.

Это можно и нужно учиться определять по тому, как человек устанавливает контакт, отвечает на вопросы, есть ли у него специфические нарушения мышления, внимания и так далее. Но кризис — это переживание, которое может длиться долго: полгода, год, три года. Человек может надолго в нём застрять. В ходе кризиса он может попадать в тяжёлые состояния, но это совершенно не значит, что он всё время так живёт.

Человек может прийти на сессию, рыдать все пятьдесят минут, чуть ли не падать в обморок, а через неделю прийти и совершенно нормально разговаривать. Это не значит, что кризис прошёл. Просто его психоэмоциональное состояние немного нормализовалось, и слава богу.

Хорошо бы понимать собственные ограничения: с чем я могу иметь дело, а с чем нет, не обесценивая при этом свою компетентность. Например, если ко мне приходит человек и спрашивает: «Как вы думаете, есть ли у меня депрессия?» — я могу предположить, есть она или нет, но не могу поставить диагноз. Я так и говорю: «Я вижу, что вы грустите, но не могу сказать, есть ли у вас депрессия. Давайте вы сходите на консультацию к психиатру, и он сможет это определить. Тогда мы поймём, как нам дальше работать: есть ли депрессия, справитесь ли вы только с психотерапией или нужно медикаментозное лечение».

Сказать человеку: «Явно у вас депрессия», не имея на это полномочий, — некомпетентность психолога, сколько бы он ни работал. Потому что это медицинский диагноз, а психолог не врач.

Если вы беспокоитесь по поводу клиента, важно не игнорировать это беспокойство. Есть понятные, иногда формализованные вещи. Например, если вы видите, что человек способен на суицид или рассказывает о случаях суицидального, аутоагрессивного поведения, вы можете заключить с ним контракт. Договориться, например, что, пока он ходит на терапию, он не покончит с собой, а если ему очень захочется, то сначала сообщит вам об этом.

Если человек согласен на такую договорённость, вы можете работать. Если он говорит: «Нет, я не могу вам этого обещать», можно сказать: «Тогда я не могу быть эффективной, потому что буду всё время бояться: мы что-то делаем, а ты вдруг пойдёшь и покончишь с собой, и я никак не смогу на это повлиять. Возможно, тебе придётся обратиться к другому специалисту, который готов с этим работать. Я не готова». Это очень важно, иначе терапевт будет всё время находиться в тревоге.

Здесь также важно не впадать во всемогущество. Человек может ходить к вам два года, а потом рассказать историю, о которой вы вообще ничего не знали. Вы слушаете и думаете: «Господи, как же я раньше про это не знала?» Но он не мог рассказать раньше: ему понадобилось два года. И эта история сильно влияет на то, как он себя ведёт. Как можно определить всё это за пять минут? Нельзя прочитать мысли, у нас нет ясновидения. Есть то, что я могу, и есть то, что я не могу.

Поскольку мы проводим семинары в том числе как поддержку учебной программы, которую мы с Евгенией организуем здесь, в Институте психоанализа, хотим буквально несколько минут рассказать об этой программе. Она начнётся в конце апреля.

Это программа подготовки гештальттерапевтов Московского гештальт-института. Мы проводим её совместно с Институтом психоанализа, то есть обучение будет проходить на этой территории. Через год люди, которые пройдут обучение, получат два документа. Один — свидетельство о повышении квалификации государственного образца от Института психоанализа. Второй — документ Московского гештальт-института о том, что вы успешно прошли первую ступень подготовки гештальттерапевтов.

Вся программа, которая сейчас существует в Гештальт-институте и других российских гештальт-институтах, длится три с половиной года и состоит из двух ступеней. Первая ступень длится год — это та программа, о которой мы сейчас говорим. Вторая продолжается ещё два с половиной года. Без первой ступени на вторую попасть нельзя. Можно пройти первую и дальше не идти; можно в процессе понять, что вам всё это не нужно, и тоже не продолжать.

Первая ступень состоит из шести трёхдневок, которые проходят раз в полтора месяца. В пятницу занятия идут с пяти до девяти, в субботу и воскресенье — с одиннадцати до семи.

Важно сказать о содержании: это практическая программа, направленная на развитие у студентов способностей, которые позволяют заниматься терапией, то есть навыков гештальттерапии. Теоретическая часть там есть, но по сравнению с практической она небольшая. Вы будете многое пробовать, причём значительная часть работы проходит через собственный личный опыт. По-другому, собственно, и невозможно пробовать.

Когда мы работаем в терапии, нам важно хорошо знать себя, понимать что-то про себя, быть с собой в контакте. Большая часть этой работы направлена именно на такую практическую задачу. Это неакадемическая программа, и это важно понимать. На мой взгляд, её особенность в том, что она даёт реальную возможность начать работать, понимать, как работать и что делать.

Программа проходит в формате группы: собираются четырнадцать-шестнадцать человек, садятся в круг.