Что такое гештальт-терапия?

Меня зовут Федор Коноров. Я гештальтерапевт, аккредитованный терапевт Общества практикующих психологов «Гештальтподход», ассоциированный тренер и супервизор Московского гештальт-института.

Основная часть моей практики — индивидуальный прием и терапевтические группы разных форматов и тематики. Как тренер Гештальт-института я веду длительные четырехгодичные учебные программы, которые заканчиваются сертификацией и, при успешной сертификации, присвоением статуса гештальтерапевта. Уже четвертый или пятый год я преподаю в Институте психоанализа и читаю здесь одну дисциплину — гештальтерапию.

Еще одна важная, симпатичная и любимая для меня часть работы: я сооснователь и директор психологической мастерской «Хорошие отношения». Мы создали ее вместе с коллегами-гештальтерапевтами и проводим там различные мероприятия, группы, семинары.

Я веду именно гештальт-группы. Наверное, чуть дальше я буду об этом говорить подробнее, но, поскольку я гештальтерапевт не только по образованию, а скорее по способу взгляда на терапию, никакие другие группы у меня вести не получается. Все, что я веду, так или иначе оказывается гештальт-группой.

Я думал, как построить этот рассказ, и понял, что мне интересно говорить не только о гештальттерапии, но сначала немного о психотерапии вообще. Попробуем начать с вопроса: как вы понимаете, что такое психотерапия или психологическое консультирование? В данном случае различие не так важно, будем говорить о психотерапии. Как бы вы объяснили это человеку, который с этим незнаком, например будущему клиенту, который звонит вам и спрашивает: «А что вообще будет?» Я и сам не знаю единственного ответа.

Можно понимать консультирование как оказание помощи человеку, чтобы он сам мог принять решения, которые помогут ему справиться с проблемой, с которой он пришел. Психотерапию можно видеть как процесс взаимодействия клиента и терапевта, как путешествие по задаче или проблеме, в котором они становятся инструментами ее решения. Можно представлять ее и как поиск подлинной, глубинной причины проблемы: своего рода расследование, которое помогает обнаружить причину, а затем понять, как клиент готов обходиться с этой проблемой и что он готов менять.

Я попробую опереться на эти идеи в своих размышлениях. Будучи гештальтерапевтом, я не очень умею читать академические лекции, поэтому это будет скорее разговор. Меня можно перебивать и задавать вопросы по ходу: это не мешает, а, наоборот, помогает мне ориентироваться в том, что происходит и что вам интересно.

Когда люди приходят учиться психотерапии и выбирают направление, у них часто возникает вопрос: какой подход выбрать? Такой же вопрос бывает у клиентов: к какому психотерапевту пойти? К поведенческому терапевту, к гештальтерапевту, к представителю другого направления? Иногда названий они не знают, но благодаря интернету уже многое прочитали.

За этим стоит вполне разумный вопрос: какое направление сильнее, эффективнее, кто сможет помочь? А если я собираюсь учиться на психотерапевта, то что выбрать, чтобы стать хорошим психотерапевтом? И дальше возникает вопрос об эффективности: что вообще считать успехом психотерапии? Именно с этим напрямую связано и определение ее сути.

Приведу пример из практики. Все детали в нем существенно изменены, чтобы клиента невозможно было узнать. Ко мне обратился мужчина 35 лет с техническим образованием, владелец небольшого бизнеса в IT-сфере. Он пришел с выраженной канцерофобией — страхом заболеть раком. Он был женат пять лет, у него был маленький ребенок. На первой консультации он говорил, что в жизни у него в целом все хорошо, а беспокоит только этот симптом.

Тревога была настолько сильной, что, будучи далеким от психологии человеком, он почти раз в неделю обращался к врачам и сдавал анализы. Этого хватало примерно на неделю, а потом его снова захватывали сильный страх и тревога, он очень страдал.

В ходе работы его тревога начала уменьшаться, симптоматика стала ослабевать. Но почти параллельно с этим стала меняться ситуация в семье, особенно в отношениях с женой. Возникли конфликты, которых, по его словам, за пять лет брака никогда не было. И чем больше ослабевал симптом, тем выше становились напряжение и конфликтность в семье.

Можно ли на этом этапе сказать, что психотерапия идет успешно? С одной стороны, симптом уменьшается. Но представим, что в процессе работы он выясняет: он больше не может оставаться в этих отношениях, они ему не подходят. Например, он понимает, что вступил в брак, чтобы сбежать от матери, и слишком быстро женился. В результате терапии он разводится, приходит и говорит: «Спасибо, я счастлив. Я развелся, чувствую себя свободным, чувствую вкус жизни». Это хороший результат?

Можно сказать, что важен момент, в котором клиент осознает происходящее и оказывается готов платить цену за свое решение. Однако мы не можем решать за него, как именно ему устраивать жизнь. Через несколько месяцев он может прийти злой и сказать: «Что же вы сделали? Мне безумно одиноко. У меня была семья, что-то было, а теперь ничего нет. Я в вакууме, в отчаянии, мне почти сорок, и я один». Будет ли это означать, что терапия была плохой?

А потом может пройти еще время, он продолжит терапию, встретит другую женщину и скажет: «Теперь я счастлив по-настоящему. Это тот человек, ради которого я прошел через все эти страдания. Теперь я понимаю, что изменился, прошел путь развития». Что в этом случае считать результатом?

Мне близка мысль о том, что задача терапии — помочь человеку видеть, чем он руководствуется, когда делает выбор. Неважно, меняет ли он что-то радикально в своей жизни или нет. Важно, чтобы он понимал, что его ведет, на что он опирается, бережет ли свои ценности или, наоборот, попирает их. То, как человек распорядится жизнью, не является вопросом терапии. Вопрос терапии — помочь ему увидеть, что он делает.

Здесь мы подходим к базовой мировоззренческой позиции гештальт-подхода. Разные виды терапии отличаются не столько техниками — это, на мой взгляд, менее существенно, — сколько философией и мировоззрением, лежащими в их основании. Если говорить о гештальттерапии, то единственное, чем мы в действительности можем заниматься, — это поддержкой процесса осознавания.

Можно ли сказать, что мы занимаемся помощью и улучшением жизни человека? Боюсь, что нет. Как говорил Борис Владимирович Чуков: «Когда при мне говорят, что все будет хорошо, я не знаю, что они имеют в виду». Я тоже не знаю, что имеют в виду клиенты, когда говорят: «Сделайте, чтобы у меня все было хорошо». То, что мы можем делать, — поддерживать процесс замечания, осознавания, обнаружения себя в собственной жизни.

Становится ли от этого человеку больно или, наоборот, легче? Это, к сожалению, не всегда напрямую связано. В терапии бывают драматические моменты: человек приходит с симптомом — с фобией, навязчивостями, паническими атаками, — и вдруг обнаруживает, какое напряжение этот симптом скрывает, что он удерживает внутри. Тогда человек может погрузиться в очень сильные переживания и страдания.

Например, это может быть переживание утраты, которое когда-то не удалось прожить, потому что не хватило сил. Или тяжелый кризис, который человек отказывался переживать, избегал его, отодвигал, а симптоматически научился с ним справляться. Поэтому в такой терапии мы нередко видим, как клиент вместе с нами выходит из некоторого привычного состояния.

Фредерик Перлз, основатель гештальт-подхода, определял невроз как хроническое напряжение низкой интенсивности. На простом языке это состояние, в котором человеку не хорошо и не плохо. Скорее серо: он как-то живет, с симптомами справляется, но особой радости и удовольствия не чувствует, как не переживает и особенно сильной боли.

Когда я пришел учиться к своему первому преподавателю гештальттерапии, он нарисовал схему, которая, как мне кажется, хорошо отражает эту идею. С одной стороны в ней находятся приятные переживания — радость, удовольствие, интерес; с другой — неприятные: боль, отчаяние, тоска, грусть. Часто клиенты приходят с ожиданием: «Сделайте так, чтобы я жил только в приятной части». Это вполне понятный человеческий запрос.

Многие люди и без терапии устраивают свою жизнь так, чтобы жить в узком, относительно ровном диапазоне переживаний. У некоторых, кого в зависимости от специализации называют людьми с тяжелыми нарушениями или психическими расстройствами, жизнь действительно может быть устроена иначе, с гораздо более резкими колебаниями. Но речь не обязательно идет о маниакально-депрессивном психозе.

Проблема в том, что если клиентский запрос состоит в том, чтобы испытывать только хорошее, то мы можем лишь поддержать более широкий диапазон переживания жизни. Если в ходе работы мы развиваем осознавание и чувствительность к тому, что с человеком происходит, его способность замечать свои чувства, то невозможно развивать ее только в одну сторону. Нельзя научиться лучше замечать радость и удовольствие, не научившись одновременно замечать боль, отчаяние, тоску, грусть и другие трудные переживания.

Это важная вещь и для психотерапии вообще, и для гештальт-подхода в частности. Ориентироваться приходится не на то, чтобы немедленно избавить человека от неприятного состояния, а на его переживание и осознавание того, что с ним происходит. Но здесь возникает действительно сложный вопрос: если что-то неприятно, почему именно это неприятно? Ведь человек может быть милым, хорошим, волноваться за вас — и все равно его внимание может вызывать дискомфорт. Именно такие моменты и требуют дальнейшего исследования.

— Ориентировка идет на состояние клиента, на его переживание, на осознавание? — Ну да. Тогда получается, что единственное, на что мы можем опираться, — скорее на то, что происходит с нами в контакте.

Давайте приведу другой пример, чтобы расширить картину. Вы разговариваете с клиентом противоположного пола. В ходе разговора он рассказывает какую-то историю из прошлого, например о взаимодействии с кем-то. По содержанию история очень печальная, грустная, ей вроде бы нужно сочувствовать; возможно, это даже страшная история. А вы вдруг начинаете испытывать сексуальное возбуждение. Что делать после этого? Кто здесь болен теперь?

Или другой, буквально произошедший случай. Приезжает клиентка из отпуска и с воодушевлением рассказывает, как здорово съездила, как ей было хорошо, какое замечательное место, прекрасный отель. Минут пятнадцать без перерыва говорит обо всем исключительно позитивно. А я в процессе разговора замечаю, что мне становится грустно. Люди иногда говорят: «Наверное, вы давно не были в отпуске». Я думал, что дело в этом. Но нет, я был. Просто вам становится грустно. Можете представить такое?

И вот в этой конкретной истории я говорю: «Знаете, странная вещь: слушаю вас — и вдруг стало грустно». У нее меняется лицо, появляются слезы на глазах, и она говорит: «Да, отпуск был отличный, отель прекрасный, только я была безумно одинока».

Вот о чем я пытаюсь рассказать. У нас есть схемы, способы анализа, диагностические приемы, множество техник и методик. Но единственная опора в гештальт-подходе, которая является реальностью, — это то, что я чувствую в ходе разговора с человеком. И в этом, правда, есть вызов: это рискованная ситуация. Ведь можно спросить: «А может быть, я устал? Может быть, я тихонечко сошел с ума? Может быть, мои реакции неадекватны?»

На мой взгляд, лично для меня более удобна и проста позиция, в которой мои чувства называют контрпереносом и говорят, что это не имеет отношения ко мне и к нашему контакту. Это просто последствия прошлых ситуаций, которые клиент переносит и воссоздает в нашем взаимодействии. Например, клиент злится на меня и говорит: «Федор, что же вы выглядите как убогое? Я пришел к вам, такие деньги плачу, а вы сидите в какой-то драной кофте». Я могу подумать: «Это вы просто переносите на меня свое отношение к отцу», — и так далее. Это вообще отлично: вздохнул, потому что не ко мне, не ко мне.

Если же я как терапевт не пользуюсь такой схемой и не нахожусь в рамках этой идеологии, мне приходится признавать, что я внутри этой ситуации. Сталкиваться со своей реакцией, со своими чувствами, с тем, что со мной происходит, когда человек говорит мне это. Я как-то реагирую, вовлекаюсь — как настоящий, реальный я. И тогда, исходя из этого диалога, я могу говорить клиенту о своих чувствах, о том, что, как я вижу, происходит для меня. Мы можем начать замечать: почему так получилось, что это за схема, что он на самом деле хотел сказать этими словами.

Например, возможно, он хотел сказать, что ему вообще по жизни стыдно. А это бывает и очень тяжело переживается. Тогда нужно, чтобы рядом были красивые, достойные люди. Потому что, если рядом какие-то убогие люди, становится еще стыднее: «К какому ты психотерапевту ходишь? В драной кофте? Какой-то позорный человек». И вот в этом месте мы можем встретиться не через шаблоны или интерпретации, а просто как два человека, которые заметили и обнаружили реальность, только что созданную между нами. Она настоящая, хотя и возникает в особых терапевтических условиях.

В этой реальности можно что-то менять, что-то проживать иначе. Например, человек никогда не получал поддержки себя настоящего: родители поддерживали его только как идеального. А я могу сказать ему: «Слушай, я нормально отношусь к тому, что у тебя сейчас на ботинках грязь. Мне ничего, я понимаю». Я могу его поддержать не потому, что это специальный прием, а потому, что мне действительно не хочется его стыдить. И это становится новым опытом в его жизни: что-то меняется в его отношениях с окружающим миром, в частности в этой маленькой ситуации, в отношениях со мной.

Из идеи о том, что мы пытаемся обнаруживать качество контакта, вытекают непростые соображения. Под качеством я не имею в виду «прекрасный» или «ужасный» контакт, а его характеристику: как он организуется, как человек контактирует и взаимодействует.

Например, если я работаю психотерапевтом, то условием работы становится способность быть аморальным. Не антиморальным, не поймите неправильно, а именно аморальным. Если у меня есть жесткие моральные суждения о том, что хорошо и что плохо, в работе я попадаю в очень сложную ситуацию: не могу смотреть в определенные места, не могу исследовать. Как исследователь я становлюсь испорченным прибором.

Запомнилась такая ситуация. Я был супервизором терапевта, который учился. Женщина-клиентка с большим возмущением и негодованием рассказывала, что муж ей изменил: какой он сволочь, подонок. Терапевт слушал, переживал, поддерживал ее. Потом, во время супервизии, я спросил его: «Как ты думаешь, она изменяла мужу или изменяет?» Он ответил: «Нет, конечно». Я спросил: «Почему?» А он говорит: «Ты слышал, как она возмущалась, когда говорила о его измене? Это же нехорошо, так нельзя. Она права, это ужасно».

— А если в процессе работы выясняется, что перед вами киллер, какая у вас позиция, как вы с ним взаимодействуете?

У меня такой ситуации не было, поэтому сложно ответить. Наверное, если это угрожает людям, я буду что-то делать, чтобы предотвратить угрозу. Но могу рассказать историю коллеги — возможно, она отчасти отвечает на вопрос.

В длительной программе, которая шла несколько лет, примерно через год или полтора один человек рассказал группе, что в прошлом служил в спецподразделении и ему приходилось убивать людей по заданию. В этой ситуации важной и очень сложной задачей группы было поддержать людей в том, чтобы они реагировали не из идей. Реакции могли быть такими: «Какой ты нехороший человек», или наоборот: «Ой, ты бедненький, сейчас я тебя пожалею, как же тебе пришлось туго». А нужно было обнаружить чувства, которые реально возникали.

Мы это обсуждали, и ситуация была необычная, сложная. У людей возникали страх, ужас, стыд, азарт, возбуждение. Потому что кому не хотелось когда-нибудь кого-нибудь убить? Кто из вас не мечтал кого-нибудь пристрелить? Ну вот, видите, мечтали, конечно.

В этом плане важная психотерапевтическая задача — обнаруживать сложные, табуированные чувства, которые запрещены обществом, моралью, правилами, принципами. Если мы их не обнаруживаем, они остаются скрытыми и впоследствии могут проявляться в виде симптоматики, психосоматических вещей и так далее.

Например, когда люди работают с теми, кто потерял близких, долго болевших перед смертью, непростой и важной частью работы становится обнаружение чувства облегчения, иногда даже радости. Там много боли, страдания, потери, переживания, но есть и облегчение. Люди чувствуют огромную вину и часто замечают только ее, не могут за виной обнаружить другое чувство. Потому что это слишком жестко, этого слишком нельзя.

— В чем разница между гештальт-терапией и психоанализом? Как в гештальт-подходе смотреть на мораль и на реакции?

Спасибо. Попробую сказать кратко, хотя на эту тему написаны целые книги. Сначала важный комментарий: психоанализ существует во множестве школ и направлений, которые иногда так сильно различаются, что работа гештальт-терапевта может быть очень похожа на работу психоаналитика. Поэтому для удобства я буду говорить скорее о более ортодоксальных аналитических позициях.

На мой взгляд, различие прежде всего в восприятии контакта клиента и терапевта как реального контакта двух реальных людей. Мы не рассматриваем его только как перенос и не стремимся к технической нейтральности. В гештальт-подходе это невозможно: я не могу быть нейтральным. Поэтому наш контакт воспринимается как реальный.

Наша задача не в том, чтобы через перенос обнаруживать следы прошлой ситуации в актуальном разворачивании. Вопрос для нас не столько «почему?», то есть поиск причины, сколько «как?»: как устроен контакт сейчас, как он происходит. Конечно, мы спрашиваем о прошлом и исследуем его, но это не основной терапевтический фактор работы.

Терапевтическим фактором является нахождение в настоящем и то самое осознавание, о котором мы говорим. Оно нерационально. Мы не говорим о рациональном понимании: само по себе понимание клиентом того, что у него эдипов комплекс и что в таком-то возрасте происходило то-то, терапевтической пользы не приносит. Осознавание — это скорее чувствование, проживание собственных чувств, которые были подавлены или скрыты. Awareness, если точнее переводить это английское слово, — не просто понимание, а чувствование.

— Если вы говорите о двух реальных людях, означает ли это, что гештальт-терапевт не подстраивается под клиента? Например, может сказать: «Вы мне не нравитесь, до свидания»?

Спасибо, это важный вопрос. Подстраиваться или не подстраиваться — тоже идеологическая вещь. Я не подстраиваюсь под своих клиентов, но замечаю их, уважаю их и особенности, с которыми они ко мне пришли. Если человек с первых встреч агрессивен, спрашивает: «Да кто вы такой? Где вы учились? Что у вас тут так плохо?», — он может мне не нравиться. Он делает мне неприятно, задевает меня, может разозлить.

Но на первой, второй, пятой, двадцать пятой или даже пятидесятой встрече я могу не говорить ему об этом. Не потому, что подстраиваюсь, а потому, что понимаю или предполагаю: он делает это, потому что ему тревожно, страшно. Я отношусь к этому с сочувствием. Моя позиция остается позицией настоящего контакта, но это не подстройка, а попытка понять человека и отнестись к нему с уважением.

— Но может ли терапевт сказать: «Извините, вам лучше обратиться к другому специалисту»?

Мне кажется, что терапевт может перенаправить человека, если понимает свои ограничения. Для терапевта очень важно осознавать собственные границы: есть темы или ситуации, в которых он, скорее всего, не сможет оставаться в осознавании, окажется захвачен собственными аффектами. Тогда можно сказать человеку: «Вы знаете, сейчас я не могу работать с этой темой».

Например, если терапевт недавно пережил потерю и к нему приходит человек с темой утраты, возможно, ему сейчас лучше не работать с этим, а вернуться к такой работе через год или два. И вот через два года к нему, возможно, будет очень хорошо идти с потерей.

— А как различать: где мое чувство, а где чужое? Это перенос, проекция или что-то еще?

Это действительно интересная ситуация: как различить, что относится к переносу или проекции, а что происходит между нами. Ответ, наверное, будет состоять из двух частей.

Первая часть такая: обучение гештальт-терапии, как, впрочем, и психотерапии вообще, на мой взгляд, на девяносто процентов состоит из личной терапии и только на десять процентов — из теории, лекций и всего остального. Это не обесценивает теоретическую часть: она тоже очень важна. Но личная терапия помогает, в частности, как способ работы с проекцией. Для меня это одно из прикладных и одновременно основополагающих положений.

Когда вы выбираете обучение — возможно, захотите учиться на этом курсе или будете искать для себя какой-то другой способ, — важно помнить: выбирая подход, вы в основном выбираете определенный способ смотреть на вещи и на человека. По сути, хотя это немного неловко так говорить, вы выбираете философскую позицию. Я думаю, что психотерапия — это прикладная философия.

Техники очень соблазнительны, потому что они здорово помогают уйти от контакта. Они могут быть очень хороши как способ что-то обнаружить, но могут быть и удобным способом не оставаться в сложной ситуации. Например, вы разговариваете с человеком, и он вдруг говорит: «Я чувствую, что не доверяю вам», или: «Мне кажется, что вы меня обманываете», или: «Я чувствую, что вы мне не помогаете».

В этот момент удобно сказать: «Ну, нарисуй это», а потом обсуждать рисунок, образы. Но здесь важен нюанс. Если я предлагаю человеку нарисовать что-то, мы обсуждаем эти образы, а потом возвращаемся к нашему контакту, можем поговорить о том, что, собственно, происходит между нами, как я отреагировал, что происходит с ним, — тогда это соответствует позиции гештальт-подхода.

В гештальт-подходе приоритетными остаются отношения двух людей. Если мы блокируем это, отставляем в сторону и оставляем клиента наедине с его переживаниями или предпочитаем контактировать с чем-то другим, но не со мной, — это уже другая позиция и другой способ смотреть на психотерапию.

На вопрос о том, нужно ли клиенту быть специально обученным, чтобы через телесные ощущения распознавать свои переживания, — совсем не обязательно. Наши чувства, переживания и эмоции телесны. Часто в терапии к нам приходят клиенты, которые вообще плохо ориентируются в своих чувствах и описывают душевное состояние только как «нормально» или «ненормально».

Тогда важной работой становится поддержка осознавания клиентом своих телесных ощущений, их соотнесение с чувствами и называние этих чувств. В гештальте этому уделяется много внимания, есть и исследования, и работы на эту тему.

Например, человек приходит ко мне, сидит с напряженными кулаками, постукивает ногой. Я спрашиваю: «Что с тобой?» — а он отвечает: «Все нормально». Тогда я могу просто обратить его внимание на то, что он делает. Через несколько вопросов мы можем идентифицировать чувство, которое за этим стоит. И для этого человеку совершенно не нужно быть заранее чему-то обученным.

Чем тогда гештальт-подход отличается от терапевтического феноменологического подхода, который тоже основан на контакте с клиентом? Думаю, прежде всего присутствием терапевта как реального человека — со своими переживаниями, эмоциями, чувствами, состоянием — на границе контакта с клиентом.

В другом подходе больше отражения, больше сопровождения. На мой взгляд, это более функциональная позиция в отношениях: я как некая функция, которая поддерживает. Иногда с клиентами действительно полезно работать именно так, и в какие-то моменты терапии это необходимо.

Спасибо вам за участие и за вопросы.