Интерес и возбуждение в отношениях

Попробуем поговорить о возбуждении интереса. Для меня важно понимать его как некоторую энергию, которая возникает рядом с другим человеком: энергию, направленную на то, что происходит между нами и по отношению к нему. Это также моя способность и готовность оказаться каким-то образом затронутой другим. Если я проявляю интерес, значит, я готова высветить то, чего боюсь, позволить этому происходить. А могу и не разрешать себе этого — тогда останусь в состоянии пассивности.

Когда мы обсуждали эту тему, в русле вчерашней театральной постановки появился тезис, который даже страшновато произносить: мы всех любим, и вы тоже всех любите. Когда мы стали осмыслять идею возбуждения интереса, возникла мысль, что появление возбуждения между двумя людьми — в принципе естественная, природная, биологическая вещь.

Например, если взять на руки кошечку — при условии, что у вас нет на нее аллергии, — можно испытать приятное, теплое ощущение. Это тоже разновидность возбуждения. В контакте с человеком мы также переживаем разные приятные чувства и, похоже, в принципе способны испытывать их с любым человеком. Вопрос в том, что существует множество запретов, страхов, установок и барьеров, которые нам мешают.

Допустим, семья объяснила мне, что на каких-то людей нельзя даже смотреть с интересом, что любить их странно или невозможно. Тогда по отношению к такому человеку мне будет трудно обнаружить в себе возбуждение, интерес или желание приблизиться. Я не смогу это заметить и разрешить себе. Или человек может очень сильно от меня отличаться, быть совсем другим. Тогда страха может оказаться слишком много, и вместо азарта, риска или волнения я буду испытывать именно страх.

Дети, кажется, вообще все время живут в возбуждении, в каком-то подъеме. Но это не всегда удобно, и взрослые часто говорят ребенку: «Успокойся, посиди, не делай, не спрашивай, не говори». Мы пытаемся его успокоить, потому что невозможно все время находиться в таком состоянии. Так формируется определенное отношение к возбуждению.

Например, девочка начинает прихорашиваться, краситься, а мама сильно беспокоится и говорит: «Что ты делаешь? Куда ты? Не красься, не делай этого». Внутреннее беспокойство взрослого выражается вовне как оценка: это неправильно, стыдно, нехорошо. Так появляется ощущение, будто подъем энергии, возникающий в контакте с внешним миром, — это что-то плохое, опасное или неправильное.

Кроме того, само телесное ощущение возбуждения может восприниматься совершенно по-разному — в зависимости от среды, в которой растет человек. С одной стороны, это может быть родительское послание о том, что ты сделал что-то нехорошее. С другой стороны, ребенок может расти в среде, где возбуждения очень много, но оно связано с агрессией: родители кидают друг в друга бутылки, бьют, орут, кричат; люди на улице ведут себя агрессивно. Энергии в этом много, но такое возбуждение вызывает у ребенка страх и ощущение опасности.

Тогда в дальнейшей жизни, ощущая в себе возбуждение, которое еще не успело дифференцироваться, человек будет его пугаться. Это может быть продуктивное, творческое возбуждение, страсть или любовь, но он все равно испугается. Он почувствует, например, дрожь в теле и не поймет, что это такое: в его опыте дрожь была связана со страхом. Поэтому возбуждение можно остановить на самом раннем уровне, не успев различить, что именно происходит и чем оно вызвано.

В отношениях бывают разные моменты: что-то может появляться, а что-то вдруг пропадать. Произошло что-то — и как будто исчезли чувство, эмоция, интерес. Важно пытаться замечать такие моменты. В начале отношений новое часто вызывает подъем: кто-то оказывается похожим на меня, переживает что-то близкое, и это дает ощущение, что я не одна. Через сходство нам легче приближаться друг к другу.

Но, общаясь, мы все равно не предъявляем другому человеку себя целиком: иначе можно испугаться и не захотеть продолжать. Сначала мы скорее пробуем. Это могу быть я, но не вся я; я показываю то, что, как мне кажется, не слишком пугает другого, то, что считаю в себе привлекательным.

Решиться открыться другой стороной — той, в которой я не уверена, что меня примут, — гораздо сложнее. Вдруг человек посмотрит и скажет: «Нет, с этой твоей стороной ты мне уже не нужен». В этом много риска, но и много шансов, что возникнет что-то новое.

Когда мы встречаемся с отличием другого от нас, не всегда понятно, что с ним делать дальше. Иногда хочется сказать: «Перестань так делать, стань таким, каким ты был. Я думала, что ты один, а ты оказался другим». Важный момент — найти какой-то свой, возможно творческий способ приспособиться к различию, оставляя его между нами, а не пытаясь от него избавиться.

Можно делать вид, что мы не такие, какие есть: я буду изображать, что не слишком разговорчива, чтобы тебя не расстраивать, а ты будешь что-то в себе недоговаривать. Мы будем стараться казаться удобными, чтобы у нас все было хорошо. Но тогда возникает вопрос: что делать с тем, какая я на самом деле, и с тем, какой на самом деле ты?

Например, на разговорчивость другого можно реагировать упреком: «Ты слишком много говоришь, это плохо». Это обвинение, обращенное к действию человека. Еще более тяжелый вариант — когда обращаются уже не к действию, а к самому человеку: «Ты такой разговорчивый, болтливый — это ужасно». Такое, кстати, нередко происходит и в группе.

Можно сказать: «Я принимаю тебя таким, какой ты есть, делай что хочешь». Но тогда часто остается только терпеть. Отношения действительно невозможны без некоторого терпения, вопрос лишь в том, сколько его и что именно приходится терпеть.

Другой вариант — все время менять себя. Но тогда отношения превращаются в постоянное удерживание себя от встречи с внешним миром. Я контактирую с людьми, но по сути с ними не взаимодействую: только воспринимаю стимулы. Если мне неудобно, я сразу переключаюсь на внутренний механизм изменения себя. Получается, что я все время занята собой.

На группе иногда бывает так: один человек обращается к другому с чем-то важным, а тот отвечает: «Спасибо, что ты мне это сказал. Я буду думать, мне важно это понять». Но ведь хочется не только думать о себе, а еще и поговорить. Если человек все время уходит в обращение к себе, встретиться с его действием становится трудно.

Мне нравится слово «регулировка»: в отношениях мы можем как-то регулировать друг друга. Я могу сказать человеку: «Ты сейчас делаешь вот так, и я прошу тебя, пожалуйста, сейчас этого не делать. Давай ты сделаешь это в другом месте или в другое время. Или я прошу тебя сейчас в чем-то себя ограничить». Тогда у другого остается возможность ответить: «Нет, сейчас я не могу».

Если мы хотим остаться вместе и сохранить между нами что-то живое, важно быть готовыми встретиться с чувствами другого по поводу того, что происходит. Не говорить: «Это твои проблемы, у тебя какой-то терапевтический дефицит, иди обработай это в терапии, а потом приходи ко мне». Даже если я не хочу делать то, о чем меня просят, я могу оказаться затронутой чувствами человека.

Совершенно не обязательно, что я должна еще что-то придумывать. У меня уже много всего есть, потому что я несколько дней реагировала, реагировала, реагировала. Мне кажется, это связано с другой распространенной остановкой. Например, два человека на группе сидят и разговаривают, у них хороший, теплый разговор. И тогда третьему кажется: раз он сейчас разговаривает не со мной, значит, ничего ко мне у него нет и быть не может.

За этим, похоже, стоит идея, что симпатия, любовь и вообще интерес могут быть только к одному человеку. Например, вы видите мужчину, который разговаривает с какой-то женщиной, — неважно с какой, — и сразу кажется: все, выбор сделан, они нашли друг друга, а я никому больше не принадлежу и должен идти плакать где-то в углу.

Это, конечно, соблазнительная романтическая идея: выбрать одного — навсегда и для всего. Но она очень сильно останавливает, не дает вообще идти к своим хотениям. И выбор одного человека в процессе близких отношений часто приводит к сексуальной неразборчивости: теряется возбуждение, у мужчины возникает импотенция, у женщины — невозможность получить оргазм.

Такое прикрепление своего возбуждения к кому-то одному как раз гарантирует безопасность: возбуждения никакого не будет. Хотя сексуально может быть как раз то, что твой мужчина нравится еще кому-то. Почему? Потому что возникает конкурентная ситуация, я начинаю чувствовать себя живее, появляется энергия. Потом я смотрю на него немного глазами других, и это поддерживает мой интерес.

А если я решаю, что существует только один человек, а остальные для меня не существуют, то я буду на него смотреть, смотреть, смотреть — и в какой-то момент насмотрюсь. Энергия падает, потому что это неправда. Я не могу физиологически ограничить себя таким образом. Желание либо есть во мне, и тогда оно может быть обращено к нескольким объектам, либо его нет.

Я вспомнил фразу, которую когда-то сказал мне мой терапевт. Очень гениальная фраза, я ее запомнил и всем теперь пользуюсь: «Если у тебя есть какие-то проблемы с женщиной, то у тебя проблемы со всеми женщинами». То есть наше возбуждение, сексуальность — это то, что мы либо ощущаем в себе, то, через что проходит энергия, и тогда она обращена к разным людям; либо мы с кем-то нашли более близкий контакт и больше направляем ее туда.

Это сложнее, потому что, кроме всего прочего, есть необходимость выбора. Но если уже выбрали? Мне кажется, выбрать окончательно нельзя никогда. Выбор не заканчивается, он происходит ежесекундно. Ты каждый раз выбираешь, возвращаться ли сегодня домой. Возможно, ты этого не замечаешь и не отдаешь себе отчета, но ты выбираешь.

Конечно, очень удобно про этот выбор забывать. В каком-то смысле это нормально: если все время помнить о выборе, можно вообще не сдвинуться с места. Но ощущение возвращения возникает как раз тогда, когда мы начинаем замечать, что выбор есть каждый раз. Возбуждение это возвращает. В нем есть ощущение свободы, и оно делает меня человеком, а не просто животным.

Сейчас часто возникает попытка закрыть систему: вот мы только вдвоем — и все, всех остальных отрубить напрочь. Кто-то подошел — его сразу чуть ли не пристреливают: «Это моя подруга, ты вообще не смей». Я утрирую, но часто происходит именно так. Есть какое-то внутреннее напряжение, которое легче переживать как внешнюю угрозу. Легче объединиться против кого-то и сказать: «Мы теперь вдвоем», чем заметить, почему мы так волнуемся, что кто-то придет и что-то разрушится.

А тогда мы сталкиваемся с тем, что, возможно, нам чего-то не хватает или с нами что-то происходит. Пара изолируется от внешнего мира, и из-за этого нарушается обмен с внешней средой. Все постепенно как-то уходят. Но что это за безопасность?

— Есть такие дети, которые уже как старики. Вы говорили, что дети молодые, а бывают дети, которые ходят с видом, будто уже все про себя знают. Им ничего неинтересно. Почему так получается?

— Мне кажется, ребенок по самой своей природе автоматически возбужден, живо заинтересован. Если его ничто не возбуждает, это уже вопрос: что с ним сделали? Скорее всего, ребенка хорошенько утрамбовали: много игнорировали его потребности, ругали. Он привыкает игнорировать собственные потребности, ему сложно обнаружить, чего он хочет. Тогда он говорит: «Не хочу, мне ничего не интересно».

Очень много клиентов приходят, точнее, родители приводят детей с запросом: «Он ничего не хочет». А потребности были уничтожены. Дальше любое желание подвергается сомнению: зачем тебе этого желать, какой смысл на это тратить силы? Так ребенок привыкает не хотеть.

— Я спрашиваю, потому что встречаю это и у взрослых. Человек уже знает о себе, какой он, и мир ему неинтересен, потому что он все знает. «Я про себя все понял, какой я. Мне уже неинтересно, что может произойти на каком-то пути. Я заранее знаю, что будет».

— Да, тогда движение останавливается.

— Я в процессе всего этого думаю: раньше я тоже была как-то такой. Но получается, что желание сделать другому человеку хорошо — оно настоящее. И если оно есть, на него уже может подвешиваться все что угодно.

— Ты поднимаешь очень важную вещь. У меня в последнее время появляется соображение, которое очень для меня ценно: в отношениях мне не столь важен какой-то результат того, что…