Сопротивление изменениям

Да, всё время что-то происходит, и ещё более важный факт: мы всё время на это как-то реагируем. Если бы события происходили, а мы могли отрешиться, не реагировать, чего-то не замечать, это была бы какая-то прекрасная жизнь. Но, к сожалению, это не так. Мы всё время находимся в потоке изменений вокруг нас.

К счастью, не все эти изменения и события сильные или глобальные. Если нам удалось более-менее организовать свою жизнь, то каждое утро не приходится сталкиваться с глобальными вопросами вроде: «Как жить?» А вот если человек просыпается с вопросом: «Как сегодня жить, что делать?» — значит, он попал в не очень приятную полосу жизни, которую мы называем кризисом. Если этого нет, мы многое не замечаем, на что-то не реагируем и не отдаём себе в этом отчёта. Но изменения и события всё равно происходят. Это первый базовый тезис.

Второе: можно по-разному определять, что такое человек и человеческая личность. Но мне нравится один вариант, он мне помогает: наша личность — это в некотором смысле сопротивление изменениям. Личность состоит из набора попыток, способов, приёмов сопротивляться. Попробую объяснить, почему это так.

Допустим, я просыпаюсь утром, выхожу в коридор, вижу прекрасную погоду, солнышко, и мне хочется вместо лекции выйти побегать, погулять. Погода поменялась, соблазнила меня своим теплом, и у меня возникло желание ей последовать. Но я этого не делаю: я как-то этому сопротивляюсь.

Или другой вариант: я иду по коридору, кто-то окликает меня: «Эй, Костик!» Я отвечаю: «Да, привет, привет», — но при этом могу сказать: «Нет, я туда, извиняюсь». То есть в обращении ко мне есть какое-то воздействие, возможность изменить мой маршрут, но я почему-то сопротивляюсь этому изменению.

Чтобы удерживать некоторую константность — то, что есть я, — чтобы отвечать на вопросы «Кто я?» и «Что я сегодня делаю?», мне нужно сопротивляться потоку изменений, которые всё время происходят вокруг. Здесь можно было бы говорить о психологических границах, но это уже другая сфера. Пока важно зафиксировать: мы всё время пытаемся удержать свою структуру, представления о реальности, о себе и о людях вокруг нас. И вкладываем в это довольно много энергии.

Почему мы это делаем? Если бы я пошёл гулять и прыгать, следуя любому своему желанию, люди некоторое время смотрели бы на меня, а потом сказали бы: «Он как животное. С ним невозможно ни о чём договориться: ни о лекции, ни о планах на сегодняшний день. Что захотел, то и делает». Если бы я последовательно следовал любым изменениям, своим желаниям и внешним факторам, которые на меня влияют, через какое-то время люди вряд ли захотели бы со мной работать. Разве что относились бы ко мне как к животному, с которым прикольно играть и веселиться, но строить что-то серьёзное достаточно сложно.

Есть и другой момент. Когда вы чувствуете, что ваш план или намерение нарушилось, это неприятно. Вы, например, ехали сюда с какими-то ожиданиями, представляли себе место, отель, тренировку. И когда реальность не совпадает с картинкой, которая была у вас в голове, возникает довольно неприятное переживание. Пока не родится новая форма, новое название для происходящего, вы испытываете тревогу.

Например, вы ехали и думали: «Это прекрасный человек», — а потом вдруг чувствуете, что он не прекрасный. Вам, скорее всего, нужно новое определение для него. В этот момент возникают тревога, страх, раздражение, неудовлетворённость, беспокойство. Находиться в этом не очень приятно, поэтому естественное человеческое стремление — как можно быстрее что-то назвать, определить, зафиксировать: что происходит, как это называется? Повесить табличку на коробочку, чтобы понимать, что перед нами.

Я сейчас говорил о внутреннем мире: я воспринимаю что-то вовне и пытаюсь это определить. Но то же самое мы делаем с собой. У нас есть какие-то представления о себе: я человек такой-то, я люблю это, я так живу. И вдруг эти представления начинают шататься. Вы чувствуете, что уже нельзя так однозначно сказать о себе. Может быть, обнаруживается даже нечто противоположное тому, что вы о себе думали.

Вот тогда и происходит классическая трагедия: через взгляд другого человека, через его реакцию вы обнаруживаете, что по-прежнему говорить себе «я таков» уже не совсем правда. И снова возникают тревога и беспокойство.

Почему это так болезненно? Потому что, если я что-то знаю о себе, как-то себя определяю и называю, у меня есть близкие люди, коллеги, друзья, которые знают меня таким и принимают. Я нахожусь в отношениях, я не одинок. Я могу позвонить, встретиться с ними, и они скажут: «Да, Юра, привет, мы тебя таким знаем, всё хорошо, давай дальше общаться». Когда моя концепция себя начинает трещать по швам, хотя бы покрываться трещинками, это становится тревожным.

Это можно сравнить с кактусом. Его можно зажать щипцами, мешать ему расти, но процесс не остановится. Он просто будет приобретать какую-то форму, которая, возможно, не очень приятна для самого кактуса. Если вернуться к человеку: когда он подавляет в себе нарушение привычного представления о себе, то есть то, что он изменился, у него появились новые желания, он либо испытывает неприятное переживание, страдание, боль — как будто из него пытается что-то вырасти, — либо выбирает другой распространённый способ: обесточить себя, лишить энергии. Тогда процесс роста замедляется.

Это действительно может замедлить рост, но вместе с ним снижается и общий уровень жизненной энергии. Бывают такие кактусы, которые стоят на подоконнике три года и вообще не меняются: непонятно, живые они или мёртвые. Так же и человек иногда может долго жить в состоянии сниженной жизненности.

Почему так получилось? Возможно, ему не хватило поддержки, не хватило внешних ресурсов, чтобы прожить кризис, чтобы в нём совершилось некоторое изменение, чтобы вылупился этот бутон или вырос шип — неважно. Не хватило поддержки среды.

Всегда ли человек был таким, изначально маломощным? Думаю, так тоже бывает. У всех разные исходные биологические особенности. Есть человек, которого прямо переполняет энергия, у него быстрее что-то происходит; у другого всё идёт медленнее. Но всё равно происходит. Это не значит, что один лучше, а другой хуже: люди просто разные. У кого-то за час вырастает восемь шипов, а у кого-то один — и это нормально.

Современный мир, на мой взгляд, очень провоцирует и соблазняет нас стремиться к устойчивой структуре, о которой я говорил. Раньше, как мне кажется, люди жили в более чёткой и понятной системе ценностей, норм и правил. Например, люди были более религиозными, а религиозность — более догматичной. Человек понимал: если я буду жить вот так, делать вот так, становиться таким, двигаться в эту сторону, совершать такие поступки, меня не выгонят, меня будут любить, поддерживать.

Сейчас мы попали в ситуацию, когда окружающий мир настолько многообразен, что понять его — значит проживать много тревоги. Например, вы выбрали для себя какую-то группу людей: «Вот симпатичные гештальт-терапевты, хорошие ребята, буду с ними дружить, постараюсь попасть в их компанию». Потом видите психоаналитиков: тоже вроде ничего. Потом — скинхедов в чёрных кожаных куртках. Потом людей, практикующих свинг-секс. Потом буддистов. И так далее.

Сегодня человек, открыв интернет или просто находясь в большом, а иногда и не очень большом городе, легко может утром постучаться в дверь одной обозначенной группы людей, в обед — другой, а вечером — третьей. Это не проблема. Но становится непонятно и тревожно, как обозначать себя через эти внешние группы.

Есть один секрет, которым, к сожалению, многие пользуются. Он называется фанатизм. Например, вы говорите: «Буддисты лучше всех, убьём всех не-буддистов», — не обязательно буквально, конечно. Или: «Гештальт-терапевты самые прекрасные, все остальные ужасные». Если фанатично повторять это себе, а все остальные вещи убирать из поля восприятия, можно понизить тревогу. Вы будете точно знать, что вы хороший человек, занимаетесь правильным делом и всё в порядке.

Но это очень энергозатратно и сложно. Нужно всё время держать шоры, никуда больше не смотреть. Вы решили: «Я хороший, моя группа хорошая, остальные идиоты». И вот шоры случайно отвалились, вы видите кого-то и думаете: «О, вроде ничего, симпатичный человек». Тут же приходится говорить себе: «Нет-нет-нет, он в любом случае подонок и гад». Нужно постоянно удерживать эту конструкцию.

Среда вокруг нас разнородна, и здесь, в интенсиве, тоже собрались очень разные люди, с разным опытом. Психотерапия вообще в этом смысле любопытное и интенсивное дело: здесь встречаются люди разных профессий, с очень разным жизненным опытом, из разных культурных контекстов. Уже сама эта разнородность вызывает тревогу.

Например, если бы все сидели в костюмах, как на конференциях, было бы уже немного спокойнее: хотя бы в этом не было различия. А здесь всё очень разное. Это порождает тревогу, беспокойство и желание поскорее придать происходящему форму, быстро его назвать, чтобы уменьшить тревогу.

Но чем быстрее человек называет ситуацию и определяет её, тем больше он привносит в неё из прошлого опыта. Если я вижу новую ситуацию, нового человека — например, терапевта или клиента, — и быстро решаю для себя, что это за человек, какие у нас будут отношения, как я на него реагирую, то я ещё не успеваю многое воспринять.

Быстрое определение экономичнее и удобнее. Если перенести это на отношения, то самый простой и быстрый вариант, который люди используют в ситуации угрозы или неизвестной среды, — выбрать один критерий, максимум два. Чаще всего это критерий «опасно — не опасно», «хорошо для меня — плохо для меня», «чёрное — белое».

Представьте, что человек вырос в месте, где были только хомячки и тигры. В детстве он всё время находился среди хомячков и тигров, причём важны здесь, конечно, тигры, а не хомячки. Его восприятие будет устроено соответствующим образом: заходя в комнату, он прежде всего будет решать, есть ли там тигры. Решить нужно быстро: если тигров нет, можно расслабиться, пройти, поесть; если есть — надо быстро бежать. Если человек долго находился в такой ситуации, его восприятие действительно будет так устроено. И важно понимать: это эффективный способ.

С этим связан важный момент про эмоции и чувства. Если моё восприятие устроено по шаблону «в комнате тигры», то вариантов реакции у меня немного. Когда я открываю дверь и вижу тигра, что нужно сделать, чтобы выжить? Вложить всю энергию организма в одну маленькую точку и что-то сделать для выживания: бежать, нападать или предпринимать что-то ещё.

На психологическом языке это называется аффектом: вся энергия вкладывается в одну реакцию, в одну эмоцию. Например, я так сильно испугался, что начал бежать; или так сильно впал в ярость, разозлился, что схватил тигра и начал его убирать. С точки зрения выживания это логично, потому что угроза слишком велика. Не до того, чтобы размышлять, чего хочет этот тигр и как он вообще себя чувствует. Вся энергия направляется на одну реакцию — и возникают ярость, ужас и другие аффективные переживания.

Если же восприятие реальности становится более дифференцированным и точным, если в мире для меня есть не только тигр и хомячок, но ещё жираф, слоник, страус, бегемот и кто-то ещё, то и эмоции из аффектов превращаются в более разнообразные переживания. У меня появляется больше «карточек», больше фильтров для восприятия реальности. Соответственно, эмоциональная жизнь становится разнообразнее и меньше мучает тело.

Почему я говорю именно о теле? Потому что все эмоции переживаются телесно. Одно дело — переживать ярость, ужас или очень сильную страсть, а другое — более тихие эмоции: нежность, умиление и другие оттенки чувств. Я не говорю, что страх, ужас или ярость — это плохо или что их нельзя переживать. Это часть нашей жизни: мы действительно можем встретить тигров. Но если я переживаю только бурные, аффективные состояния, мне становится очень тяжело. Реальность всё время вздрагивает меня, включает и не отпускает, а я постоянно нахожусь в напряжённом, возбуждённом состоянии.

— У меня вопрос. Ты говоришь, что рост не зависит от состояния, что это некоторый естественный процесс. И тогда потребность в условной «мелкой веточке» возникает просто потому, что был какой-то сильный толчок. Если это естественный процесс, можно ли понять, сколько бывает кризисов или каковы их этапы? Понятно, что у каждого всё индивидуально, но хотя бы примерно: сначала человек маленький, потом что-то осваивает, потом ему нужны «цветочки». У людей тоже есть описанные кризисы: кризис трёх лет, подростковый кризис, может быть, кризис тридцати лет. Хотя, конечно, всё очень индивидуально. В основном такие кризисы заметны у детей, там есть определённые шаги.

— Какой-то алгоритм кризиса просчитать невозможно. Если человек, например, начал пить вместо воды серную кислоту — ну, очевидно, это кризис. Но в целом алгоритм возникновения кризиса не всегда понятен.

— Я не про то, чтобы просчитать. Если это некоторый процесс, то понятен ли в принципе алгоритм возникновения кризиса? Есть несколько закономерных кризисов или нет?

— Кажется, я не очень поняла, правильно ли тебя услышала. Ты спрашиваешь, есть ли естественное течение, в котором при прохождении определённых событий и этапов могут возникать кризисы такого рода?

— Да.

— Я думаю, что какую-то часть кризисов, прежде всего возрастных, мы действительно можем предполагать и наблюдать: у многих людей это происходит, потому что они сталкиваются с новыми сложностями, новым познанием, новыми задачами. Что-то мы можем предвидеть. Но многое у каждого происходит очень по-разному. А какие-то кризисы мы действительно не можем предсказать: вдруг ситуация резко меняется, и человек пытается с ней как-то справиться.

— Я поняла. У меня просто личный интерес: хочется понимать условия возникновения кризисов и покопаться в своей теме.