Здоровье как хорошая форма человеческой жизни

Итак, друзья, мне выпала честь прочитать вступительную лекцию. Она называется так же, как и сама конференция: «Здоровье как хорошая форма человеческой жизни». Тема созвучна и названию книги Джозефа Зинкера «В поисках хорошей формы» — в оригинале In Search of Good Form. Эти слова помогут нам разобраться в теме здоровья.

В самом названии обозначено несколько вопросов. Что такое здоровье? Как определить, какая форма хорошая? Уместно ли в наше время, когда смешано всё и вся, растворяется типология, а понятия нормы и патологии подвергаются эрозии, вообще говорить о форме — о чём-то, имеющем явные границы и очертания? Я озвучу размышления, навеянные этими вопросами.

Начнём с определения здоровья. Есть официальные определения. Например, Всемирная организация здравоохранения понимает здоровье как состояние полного физического, душевного и социального благополучия, а не только отсутствие болезней и физических дефектов. В отечественной Большой медицинской энциклопедии здоровье трактуется как состояние организма человека, при котором функции всех его органов и систем уравновешены с внешней средой и отсутствуют какие-либо болезненные изменения.

В русскоязычном интернете также нередко встречается определение академика Владимира Петровича Казначеева: здоровье индивида — это сохранение и развитие психических, физических и биологических способностей человека, его оптимальной трудоспособности и социальной активности при максимальной продолжительности жизни.

Я выбрал определения, которые минимально перекрывают друг друга. Первые два сходятся разве что в необходимости отсутствия болезней, чтобы считаться здоровым. На первый взгляд они дополняют друг друга, но только на первый. Если сделать выжимку, здоровье — это полное благополучие, отсутствие болезней и дефектов, равновесие с внешней средой, сохранение и развитие способностей, активность и трудоспособность, максимальная продолжительность жизни.

Начнём с полного благополучия. Это понятие не только утопическое. Как отмечается в учебнике, на который здесь ссылались, оно ведёт к уменьшению напряжения организма и его систем, снижению сопротивляемости и скорее становится предпосылкой нездоровья, чем его сущностью. Для сохранения и развития способностей, для поддержания работоспособности необходимы стрессы, трудности и их преодоление.

Последователи Альфреда Адлера напомнят, что адаптация к собственным ограничениям, компенсация комплекса неполноценности — в общем-то основа достижений. Поэтому отсутствие болезней и дефектов как условие активности, трудоспособности и роста также оказывается под вопросом.

Равновесие с внешней средой — вообще неудачный термин, особенно применительно к живому, тем более теплокровному, организму. Максимальное равновесие с внешней средой бывает только у трупа: температура, по крайней мере, точно одинакова. Гомеостаз, к которому стремится организм, — это состояние устойчивого неравновесия. Организм не может находиться в равновесии: в нём постоянно происходят колебания — вдох и выдох, активность и отдых, систола и диастола. Без этого сердце просто остановится.

Правильнее было бы говорить о способности организма адаптироваться к внешней среде и находиться с ней в гармоничных отношениях. Возможно, слово «равновесие» стоило бы заменить комплементарностью действий индивида по отношению к среде. Иногда речь идёт об аутопластических реакциях, когда мы приводим организм в соответствие с требованиями среды, меняем себя. Но в процессе адаптации мы можем менять и саму среду под свои нужды, под необходимость выживания, — это аллопластические реакции. Тогда способность к свободе выбора и ролевому поведению также оказывается связанной со здоровьем, особенно если исходить из определения Казначеева.

Есть и ещё одно различие: первые два определения говорят о состоянии, а третье — о процессе, труде, развитии. Попробуем преодолеть эти противоречия следующим определением: здоровье человека — это способность стремиться к благополучию, сохраняя и развивая свои возможности, выстраивая активные творческие отношения с внешней средой, преодолевая трудности и ограничения и тем самым вновь поддерживая и развивая свои возможности и способности, что ведёт к максимально продолжительной для данного человека жизни.

Это моё интегративное определение, основанное на классических. В нём, кажется, всё более-менее складывается. Но мы точно потеряли здесь болезни, о которых говорили первые два определения, и ушли от темы хорошей формы. Предполагают ли развитие и стремление к благополучию отсутствие болезни? В такой формулировке — нет. Возможно, игра в синтез оказалась неудачной. Посмотрим на вопрос ближе к жизни — через народную мудрость, разные языки и этимологию. Я вообще очень люблю копаться в происхождении слов, а здесь слова особенно интересные.

Начнём с английского healthy. Через прагерманские варианты это слово восходит к праиндоевропейскому корню со значением «целый, невредимый». Видимо, англоязычные специалисты и писали ту формулу, где здоровье связано с отсутствием болезней: в английском это, в общем, неповреждённость.

Продолжим с германскими языками. Немецкое Gesundheit происходит от gesund, «здоровый». Есть версия, что оно восходит к тому же древнему корню, от которого произошли английское sound и русское «звон». По крайней мере, так считают лингвисты. То есть здесь здоровье — что-то про силу звучания, про мощь. По смыслу это близко к латинскому valeo — быть сильным, крепким.

В китайском языке здоровье записывается двумя иероглифами. Первый можно перевести как «крепкий», «сильный», «бодрый», а второй означает «спокойствие» и «изобилие». Спокойствие и изобилие — через силу и крепость.

Подытожим эти этимологические изыскания. Здоровье — это цельность и целостность, полнота; это сила и крепость; это долголетие. А что же в русском и вообще в славянских языках? Здесь нас ждёт потрясающая метафора. «Здоровье», «здравие» восходят к праиндоевропейскому корню деру, связанному со словом «дерево». В изначальном варианте это буквально «с дерева», то есть «подобный дереву», как «с гору» — размером с гору.

Во всех славянских языках, с небольшими вариациями, слово звучит примерно так же и восходит к этому корню. Есть и версия, что начальное «з» — не видоизменённый предлог, ставший приставкой и затем частью корня, а ещё один праиндоевропейский корень со значением «хороший». Хороший, как хорошая форма, как хорошее дерево.

Эта метафора, мне кажется, лучше всего подходит к нашему определению здоровья как хорошей формы. Дерево имеет явную форму, но при этом меняется и адаптируется. Оно растёт всю жизнь, а хорошее дерево долго живёт. Оно точно приспосабливается к условиям жизни и выживает не только за счёт того, что меняется само. Дерево вступает в отношения, в симбиоз с другими организмами, получает возможность жить, одновременно используя их возможности.

Более того, дерево меняет состав почвы и воздуха, укрепляет грунт, многими способами влияет на окружающую среду. Оно не только приспосабливается, но и приспосабливает окружающий мир к себе. Благодаря этимологии можно дополнить наше понимание здоровья: это рост, способность к адаптации к условиям жизни.

Но мы ещё не поговорили о болезни. В отличие от слова «здоровье», у которого в русском языке практически нет синонимов, у болезни их очень много: недуг, хиль, худоба, немощь, недомогание, хворь, хвороба, скорбь. Вспомним Хлудова у Булгакова в «Беге» — болезненный образ. Или Нехлюдова у Толстого в «Воскресении»: фамилии почти противоположны по своему звучанию и значению.

Само слово «болезнь» произошло от слова «болеть» и постепенно вытеснило остальные варианты в поэтическую речь. В палате никто не скажет: «Какая у вас хвороба?» — говорят «болезнь». Именно медики приняли это слово как основное.

Если обратиться к праязыкам, ближайшие родственники этого слова означают «зло», «пагуба», «бедствие», «страдание», «мучить», «умерщвлять». В этом перечне только страдание — внутренний процесс, остальное же описывает внешнее воздействие. Болезнь можно понимать как пребывание в состоянии страдания, под воздействием зла, пагубы, как состояние, в котором мучают или умерщвляют.

Здесь уместно вспомнить классическое определение Рудольфа Вирхова, отца современной патологии как науки: болезнь — это способ жизни в ненормальных условиях. По-моему, это исчерпывающее определение, лучше которого до сих пор никто не сказал. Советский патолог Василий Давыдовский тоже понимал болезнь как нормальный способ адаптации. Он вообще говорил, что патологической физиологии не существует: есть нормальная физиология, работающая в ненормальных условиях. В этих условиях она именно так и будет работать.

Есть и другие определения. Бетроф говорил, что болезнь — это нарушение жизнедеятельности человека, характеризующееся ограничением приспосабливаемости, понижением трудоспособности и приспособлением к неблагоприятным для него факторам внешней среды. Андрей Дмитриевич Адо определял болезнь как жизнь повреждённого организма при участии процессов компенсации нарушенных функций. Болезнь снижает трудоспособность человека.

Интересно, что в трактовках Вирхова и Давыдовского болезнь ни в коем случае не противоречит здоровью. Согласно этим определениям, здоровый человек не может не болеть, если попадает в тяжёлые, сложные для него условия существования. Разница лишь в том, может ли организм самостоятельно выбраться из повреждённого состояния и вернуться к относительному благополучию или ему нужна помощь.

Человек с хорошим здоровьем может периодически быть больным. Болезненный человек — тот, кто часто болеет, обладает слабым здоровьем. Здоровый человек периодически болеет, когда оказывается в неблагоприятных условиях. Является ли болезнь плохой формой? Если она соответствует моменту и является приспособлением к условиям существования, то болезнь — хорошая форма для очень плохих условий.

Отсюда и предмет споров сторонников конвенциональной и холистической медицины: лечить болезнь или укреплять здоровье? По мнению вторых, излечивать болезнь — значит лишать организм права на самостоятельную защиту и адаптацию. Только при отсутствии ресурсов или в случае крайне тяжёлого повреждения нужно переводить организм на аутсорсинг. Сам процесс лечения в холистической медицине трактуется как исцеление, то есть возвращение целостности. И это вновь отсылает нас к пониманию здоровья как целостности.

Мы сейчас говорим о здоровье, не выделяя его сфер: телесного, психического, социального, здоровья отношений. О духовном здоровье теперь говорят совсем редко. В официальном определении скорее угадывается психофизическое здоровье индивида. Но в нашей профессии мы лечим отношения и лечим через отношения, и к отношениям вполне применимо всё, что было сказано о здоровье отдельного человека.

Здоровые отношения — это отношения, в которых есть цельность, ресурсы, защита и забота. Это крепкие отношения, устойчивые к потрясениям; отношения, переживающие болезненные периоды, чтобы вновь вернуться к благополучию; отношения, способствующие росту их участников. Они наполняют тем, что расценивается как благо, помогают вместе выстраивать эффективные отношения с окружающим миром. Здесь возникают такие термины, как кооперация, коллаборация и, конечно же, котерапия.

В таких отношениях удовлетворяются потребности, они развиваются, могут быть долгими и плодотворными. Именно способность к адаптации объединяет всё сказанное о физическом, психическом здоровье и здоровых отношениях. По сути, адаптация — это способ отношений с собой и со средой. Сами по себе отношения формируют человека.

Но как только мы допускаем наличие духовной сферы и, соответственно, духовного здоровья, тут же сталкиваемся с примерами. Вспомним историю многострадального Иова. Непопулярная для нашего времени мысль: а вдруг духовное — это главное, что есть в жизни, а душевное и телесное страдание — лишь болезнь роста при сохранённом духовном здоровье? Кто знает.

Мы знаем примеры старцев, когда немощная плоть, наоборот, освобождает дух. Духовные очи, как говорят, видят ярче и острее, чем органы чувств. Явно, что духовное здоровье может не просто не коррелировать с физическим, но даже находиться с ним в обратной зависимости. Если существует иерархия сфер, то, возможно, правы те, кто утверждает: нет здоровья тела без здоровья души, а здоровья души — без здоровья духа.

Что такое духовное здоровье? О духовности мы говорим, когда говорим о способности жертвовать собой во имя чего-то большего, в том числе жертвовать жизнью. Духовность предполагает ценности и смыслы, стремление к Богу, стремление к красоте. Сфера культуры относится всё к тому же духовному.

Возможно, духовное здоровье даёт психическое здоровье либо укрепляет его через волевое поведение, преодоление зависимости, компульсивного и полевого поведения, через работу со страстями — за счёт причастности к большему. Те, кто знаком с программами «12 шагов» и их вариантами, знают: освобождение от зависимости приходит через причастность к этому большему — к Богу, как мы его понимаем, к группе, к сообществу, объединённому общей целью.

А дальше — психическое здоровье: освобождение, восстановление возможности выбора, принятие отвергаемых качеств, чувств, представлений о себе. Всё то, чем мы занимаемся. Через это возможно снятие напряжения, восстановление телесного тонуса, улучшение функционирования тела.

Можно ли идти в обратном направлении? Может быть. Но, возможно, идея избавления от страдания имеет свои ограничения: если проблема выбора не решилась на вышестоящем уровне, то на этом же уровне возникнет компенсация, другая симптоматика. Например, устранение одних физических симптомов с помощью лекарств приводит к проявлению других или к обострению болезней. Кодирование одной зависимости без решения главной проблемы приводит к депрессии или к другим вариантам зависимости.

Так это или не так — вопрос для дискуссии. Мы знаем, что депрессивные реакции бывают ответом на общее медицинское состояние. Но всегда возникает вопрос: не была ли соматическая проблема телесным выражением депрессивного опыта?

У Давыдовского есть своё решение этой дилеммы. Он говорил, что, рассуждая о здоровье и болезни, мы на самом деле говорим о здоровье и болезни вида. Главное — вид. Болезнь может вести к смерти индивида, но в целом вид оздоравливается. Дарвин, по сути, говорил примерно то же самое.

Тогда можно обесценить подвиг духа, рассмотреть принесение в жертву собственной жизни ради жизни других как некий видовой инстинкт: человек бросается на подвиг, потому что ведом этим инстинктом. Но это не массовое явление. На жертвование собственной жизнью готовы единицы; вовсе не стоит очередь из тех, кто хотел бы её отдать.

И вообще непонятно, что сейчас для выживания нашего вида более здорово: физическая сила и выносливость или тело Хокинга, прикованное к инвалидному креслу. Хокинг уже ушёл от нас, но он был в кресле и сделал для человечества столько, сколько сделал. Поэтому тема здоровья в отдельной сфере и тема иерархии — предмет большого исследования.

Здесь можно вернуться к образу дерева. У Александра Лоуэна — он не гештальтист, но близок нам своими взглядами — есть образ дерева, корни которого уходят в землю. Это заземление, крепкое стояние на ногах, связь с землёй, природой, телесностью. Но руки тянутся к небесам, к духовной сфере. Дерево у него — целостное явление. Так, в его понимании, должен жить человек: крепко стоять на ногах, быть обращённым к другим людям, как дерево ветвями и стволом, и при этом тянуться к духовным сферам.

Есть ещё одна аналогия с деревом. Когда мы говорим о дереве как об образе человека, возникает вопрос: дерево дикое или культурное? Если человек — культурное дерево, то культурное дерево само по себе культурным не становится. Если размножать яблоню семечками, вырастет дичок. Культура — это то, что прививается человеку, прививается и формируется.

Это не та прививка, которая вакцинация, — совсем другая история. Прививка должна прижиться. Вакцинация, наоборот, предполагает отторжение, ответ организма. В изначальном смысле прививка — это то, чему нужно прижиться: какую-то другую жизнь нужно присоединить к уже существующей. Культура, по идее, — надстройка над природным, демоническим корнем.

Здоровье культурного растения обеспечивается не только тем, что мы его поливаем и вносим удобрения, то есть питаем его биологическую, природную силу. Этого далеко не достаточно. У начинающего садовода постоянно лезут от корня, от ствола ниже прививки дикие побеги, и их приходится убирать. Крона густеет, возникает загущение, её нужно прореживать. Чтобы дерево приобрело хорошую форму, его надо обрезать, формировать крону. И только прореженная, красивая, хорошо сформированная крона даёт хорошие плоды. Только такое дерево будет культурным.

Стоит его запустить, отпустить, позволить ему расти самому по себе — и оно быстро дичает. То же мы видим в жизни: расчеловечить очень легко, буквально на раз-два. Для этого достаточно перестать трудиться над тем, чтобы сохранять себя культурным человеком. Поэтому духовное здоровье, то, что делает нас человеком, — это постоянный труд, в том числе отсекание чего-то.

Если говорить о хорошей форме, вспоминается Микеланджело с его изречением: скульптура получается так — я беру глыбу мрамора и отсекаю всё лишнее. Что-то лишнее действительно приходится убирать.

И всё-таки чаще мы говорим о здоровье в контексте целостности. Целостные отношения — это отношения, где присутствуют все планы: духовность, душевность и телесность. В здоровых отношениях есть ценности, смыслы, полнота, присутствие, близость.

Возможно, критерием, который позволит подняться над проблемой целостности и изолированности здоровой сферы, будет красота. Мы уже вспомнили Микеланджело. Красота — это хорошая форма, образ, противоположность нездоровому безобразию. Здоровое красиво: здоровый организм — залог красоты, привлекательная внешность — показатель хорошего здоровья. Это расхожие формулы популярных статей.

Английское выражение the health as a good form of life можно было бы перевести всего двумя словами: «целая жизнь». Мы говорим о здоровье как о хорошей форме жизни, как о факте творческого приспособления. Но уместно ли вообще в наше время упоминание хорошей формы как чистого образа, чего-то упорядоченного и ясного?

Например, среди современных гештальтерапевтов принято говорить не о структуре характера, а об опыте; не о классифицированном в зависимости от типа личности контрпереносе, а об отклике в поле. Само понятие нормы в разных сферах размывается. Классификаторы психических расстройств пополняются новыми разделами за счёт дробления старых, а также за счёт того, что всё больше состояний, прежде определённых как патологические, признаются вариантами развития. Слово «норма» уже стало чуть ли не ругательным.

Тенденция к отсутствию явной формы прослеживается в разных сферах жизни. Одежда — оверсайз, то есть бесформенность. Стиль унисекс. Стирание социальных ролей, границ между человеком и механизмами, так называемый трансгуманизм. Технологии выступают заменой или расширением функций организма.

ЭКО — уже прошлый век. Сейчас возникает тема экстракорпорального вынашивания: китайцы, как говорят, уже опробовали инкубатор для человеческих детёнышей и готовы поставить это на поток. Дополнительная реальность, размывание гендерных ролей — сильные женщины, чувствительные мужчины, женщины-руководители, мужчины в декрете — становятся всё более привычными. Дело идёт и к тому, что идеи постгендеризма будут всё шире захватывать умы. Постгендеризм — это отсутствие гендеров как таковых. Если есть ЭКО и экстракорпоральное вынашивание, то, в принципе, возникает вопрос: зачем всё это было нужно?

Идея явной, выраженной формы и порядка подвергается эрозии. При этом, как положено, усиливается и второй полюс — полюс жёсткости, движение к так называемому этатизму, то есть к жёсткой роли государства. Если продолжать эту линию, то рано или поздно мы получим предельно пёструю массу людей, которая на расстоянии будет выглядеть серой, гомогенной.

Тема болезненная и сильно дискуссионная. Но даже в таком случае понятие здоровья как формы, пусть и хорошей, утрачивает смысл. Каждый в белом шуме миллиардов трактовок будет говорить о собственном варианте здоровья, формы, хорошей жизни. Мы пока на пути в этот белый шум, но неизвестно, что будет дальше.

Может быть, трансгуманизм приведёт к созданию матрицы. Тогда, возможно, появятся свои Морфеус и Тринити. Нам довелось жить в эпоху сбывающихся пророчеств фантастов, в том числе антиутопистов: почти всё уже сбывается. Но всегда есть идея маятника, который качается в противоположную сторону. Всегда есть нечто, что делает человеческую историю именно человеческой, а не движением по заранее заданной траектории. Что-то вмешивается, и из этого мягко размятого пластилина начинают лепить новое. Что получится — не знаю.

Жизнь невозможна, но интересна.

Мы толерантны не сполна,
Мы чтим традиции безмерно,
И на обломках постмодерна
Опишут наши имена.

Начинали мы с определения, закончили неопределённостью. Это соответствует нашей жизни. А что будет дальше — это уже ваша активность, ваши размышления. Интересно, что получится в ваших подгруппах.