Счастье в жизни

Это сложная ситуация — читать лекцию о счастье в жизни. Тем более с микрофонами: говорить надо громко, а разговор, в общем-то, интимный. Другая сложность в том, что говорить, видимо, придется о содержании жизни. О счастье иначе и не скажешь. Но я буду говорить о содержании в некоторых формальных характеристиках: о механизмах прерывания контакта и так далее.

Сразу оговорюсь: я не предлагаю готовых ответов и тем более не настаиваю на них. Скорее, хотелось бы пробудить у вас какие-то вопросы — даже не ко мне, а вообще: к миру, может быть, к себе. Тема ужасная, но я все-таки постараюсь начать с более-менее научного определения предмета: что я буду иметь в виду под счастьем?

Прежде всего, речь не о состоянии здесь и сейчас, а о некотором более интегральном, длящемся и устойчивом показателе. Поэтому лекция называется «Счастье в жизни». Не о том, что вот я сейчас счастлив, а потом — неизвестно. У меня есть хорошая знакомая в Нижнем Новгороде, многие преподаватели ее знают. Когда она встречает близко знакомых людей, то любит по-доброму спросить: «Ну, ты счастлива?» И, наверное, она имеет в виду не любимый гештальтистами анекдот: «Выпить хочешь?» — «Нет, а сейчас». Она спрашивает, счастлива ли ты в жизни вообще.

Итак, счастье — это радостная полнота жизни. Это определение связано с идеей о трояком предмете психологии и психотерапии: переживание, отношение и жизнедеятельность. В свою очередь, это связано с тремя возможными планами рассмотрения соотнесения человека с миром.

Мы можем рассматривать мир как часть человека. Когда речь идет о мире переживания, о феноменальном мире, окружающий мир оказывается частью человека, включается в его переживание. Тогда предметом рассмотрения становится переживание.

Другой план: мир в каком-то смысле является партнером, собеседником, партнером по диалогу. Тогда существуют отношения между мной и миром: как я отношусь к миру, как мир относится ко мне, что между нами происходит — в самых конкретных и цельных проявлениях.

Третий план — человек как часть мира. Здесь мы более объективно, в онтологическом плане, рассматриваем жизнь человека, его включенность в мир. Есть отдельная жизнь, жизнедеятельность единичного человека, которая связана с чем-то большим и является его частью. Отсюда и представление о переживании, отношении и жизнедеятельности как о трех аспектах предмета психологии и психотерапии. То, о чем я говорю, было напечатано в журнале «Практический психолог», 2013 год, номер 5, Никем Немиринским.

Я хочу сказать о трех аспектах счастья: почему оно радостное, почему это полнота и почему это жизнь. Начнем с аспекта отношений. Я думаю, счастье строится на способности человека вступать в отношения с наиболее значимыми людьми и наиболее значимыми сферами своей жизнедеятельности.

Когда я говорю «вступать в отношения», я не имею в виду отношения в том широком смысле, в котором обычно говорят: «Мы в отношениях». Я имею в виду скорее диалог. Здесь важно, что мир — это не просто «окружающий мир», как в схемах основоположников гештальт-терапии, где есть я и окружающий мир. Это субъект-объектная связка. Я говорю о субъект-субъектной схеме, когда я действительно вступаю в отношения — причем не только с другим человеком.

Например, это могут быть отношения с какой-то частью моей жизни, со сферой жизнедеятельности, с гештальт-терапией, если угодно. Тогда я могу задуматься: каково мое отношение к гештальт-терапии, каково отношение гештальт-терапии ко мне и что между нами происходит? Если вы пока об этом не задумываетесь, это любопытный план, к которому, возможно, будет интересно вернуться.

В принципе, это вопрос о масштабе: рискует ли человек вступать в отношения, в каком масштабе он осмысливает свою жизнь — в масштабе семьи, ближайших друзей или, может быть, мира. И отношения с людьми — тоже субъект-субъектная схема. Это не вопрос осуществления потребностей. Схема осуществления потребностей, цикл контакта, механизмы его прерывания — все это субъект-объектная схема. Я не говорю, что это плохо: это важно и нужно. Но сейчас речь о другом — о моменте обнаружения другого, отличного от меня.

Когда я обнаруживаю другого, первой реакцией часто бывает смущение. Передо мной оказывается целый другой человек, и мои личные границы могут немного сотрясаться от этого. Но если человек проходит через это переживание, он может начать испытывать радость — как свободу движения в пространстве отношений с другим. Не только с другим человеком, а вообще с другим.

В этом состоит отличие радости от удовольствия. Удовольствие в значительной степени связано с осуществлением потребностей, с возбуждением и характером стимуляции. Если возбуждение находится на среднем уровне интенсивности, а стимуляция слишком высока, человек испытывает боль. Если же стимуляция более-менее соответствует возбуждению, он испытывает удовольствие. Когда потребность осуществляется, возникает разрядка — тоже своеобразное удовольствие. В этом смысле удовольствие связано с потребностью и возбуждением; если проводить аналогию с психологией восприятия, это максимальное чувство.

Радость же — чувство дистантное: оно предполагает пространство отношений и свободу движения в нем. Конечно, это не значит, что человек все время радуется, как в мании. Когда мы говорим о светлом человеке, то имеем в виду некоторые духовные измерения, которые включают способность к милости, состраданию, сопереживанию горю другого.

Под духовностью я не обязательно понимаю религиозность. По Буберу, духовность — это обращенность к другому: выход за рамки себя, выход из самозамкнутости и обращенность к другому с некоторой долей посвященности. Это можно противопоставить мучительным отношениям с собой, характерным для невротического мира: когда я все время думаю, что мне сказать, как это сказать, как на меня смотрят. Вместо этого — обращенность к другому, и тогда как-то более-менее удается что-то сказать.

О соотношении радости и любви я говорить не буду: это отдельная большая тема. Кому интересно, могу посоветовать книгу отечественного философа Юрия Николаевича Давыдова «Любовь и свобода», если я правильно помню название.

Радость связана не только с отношением к другому человеку, но и с отношением к тому, что создается. В фильме «Сталкер», когда герои попадают в Зону, там есть различные вещи, которые словно остановились во времени. В том числе — покрытая паутиной обнимающаяся парочка, оставшаяся навечно в своих объятиях.

У Максима Мотора есть прекрасная фраза о встрече с другим: «Другой заполняет все поднебесное пространство. Это не означает, что никого, кроме него, не существует, но все остальное живет в его среде». Важно, что это не означает, будто никого больше нет. Если нет фона, то фигура, по элементарным законам психологии восприятия, сначала становится очень яркой, а потом наступает десенсибилизация, и она постепенно меркнет. Так происходит, когда отношения становятся спасением от чего-то, а любовь превращается в зависимость.

Поэтому важен второй аспект счастья: возможность быть причастным и принадлежать к чему-то большему. Здесь мы касаемся уже не столько отношений, сколько жизнедеятельности человека. В гештальт-терапии о жизнедеятельности говорить вообще не очень принято, хотя некоторые авторы как-то пытаются это протаскивать. Например, Джоне удается одновременно быть в двух измерениях: исследовать по современному феноменологическому тренду и одновременно говорить об истории.

О чем здесь речь? О том, что жизнь человека и развитие личности не подчиняются законам гомеостаза. Человек ведет себя не только так, чтобы удовлетворялись его потребности: этого недостаточно для объяснения. У Александра Бодрова есть прекрасная формула: «Внутреннее действует через внешнее и тем само себя изменяет». Раньше говорили, что внешнее действует через внутреннее и преломляется в отношениях между человеком и миром: среда формирует человека, но ее влияния преломляются через субъективное. Однако этого недостаточно. Формула «внутреннее действует через внешнее» — это диалектическая формула саморазвития.

Тогда речь идет об анализе поступка. Поступок — это действие, с помощью которого человек изменяет себя не по заранее составленному плану. Он совершается в условиях конфликта мотивов, неопределенности, когда человек не знает, каким будет его личный выбор. Совершая поступок, он может перестроить свою систему смыслов.

Здесь мы попадаем в пространство ценностей и смыслов жизни человека, а счастье можем понимать как самоосуществление. Эмми ван Дорцен в недавно вышедшей книге «Психотерапия. Поиск счастья» говорит, что люди приходят в психотерапию за счастьем, но на самом деле получают там не счастье, а что-то другое. Это ее точка зрения, с которой я немного не согласен. Я, например, радуюсь, когда клиент говорит, что хочет быть счастливым. Это прекрасно: некоторые даже не решаются себе в этом признаться.

Она пишет, что краеугольный камень экзистенциальной терапии — помочь людям одновременно жить в прошлом, настоящем и будущем, присваивая себе способность к трансформации и эволюции, если мы хотим, чтобы в нашей жизни был смысл. Это вопрос о ценности жизни и о переживании связи времен. Человек существует не только здесь и теперь, вопреки высказываниям некоторых авторов, что счастье и личность — иллюзии. Человек должен ощущать себя существующим в прошлом, настоящем и будущем, переживать эту связь времен. Иначе его жизнь будет обрезана, фрагментирована и измельчена.

Тогда жизнедеятельность можно рассматривать как утверждение ценностей, которые связывают меня с миром. Когда я что-то осуществляю, это не значит, что мне просто что-то взбрело в голову и я взялся это делать. Осуществляя что-то, я делаю это сущим. Речь идет об утверждении связи с чем-то большим, о переживании смыслов собственной жизни, отраженных в ценностях, и других смыслов, связывающих мои деятельности между собой.

Помню, на одной учебной тренинговой программе у меня была сессия с участником. В какой-то момент я спросил его: «Чего ты вообще хочешь в жизни? Что собираешься делать, каких целей достигать?» Он молчал около минуты, а потом сказал: «Вот Ольга Сердова на личной терапии задала мне тот же вопрос». Я спросил: «И что ты ответил?» Он сказал: «Я больше не пришел к ней».

Это действительно может быть вызовом. Тем более если речь о человеке с физической зависимостью, который уже несколько лет сохраняет трезвость. Меньше двух лет мы обычно не берем в программу, но и после этого может оставаться незрелость, неготовность рассматривать цели собственной жизни. А это очень важная способность — строить жизнь. Не по заранее прочерченному плану: это работа, которая не имеет готовой траектории. Она связана с совершением усилий.

Совершение усилий — важнейший водораздел между инфантильным и взрослым сознанием. Одна позиция: «Я хочу делать то, что хочу». Прекрасно. Другая позиция — совершать усилия, чтобы достигать того, чего я хочу. И это могут быть разные «хочу».

Недавно я ехал в метро и читал прекрасную книгу Владимира Зисмана «Путешествие по оркестру и его задворкам». Это не гештальт-терапевтическая литература, хотя книга хорошая. Я беззвучно трясся от хохота, и люди в метро смотрели на меня с интересом. Рядом сидела девушка и спросила: «Простите, вы музыкант?» Я ответил: «Нет, не музыкант. Дочка у меня музыкант, и она смеется над этой книгой чаще, чем я, причем в тех местах, которых я не понимаю». Девушка сказала: «Да, я музыкант. У меня ведь вся жизнь в слезах, без смеха в основном». Я спросил, кто она. «Скрипачка». Скрипачка — понятно.

Я спросил ее: «Зачем вы этим занимаетесь? Зачем все это?» Она ответила: «Хочу. Не представляю себя по-другому. Хочу играть, хочу музыку». Это другое «хочу»: через слезы, через годы усилий. Это построение жизни, устремленность к чему-то, осуществляемая через усилия во времени.

Есть и еще важная вещь в отношениях человека с миром, когда человек оказывается частью мира: мужество признать, что есть нечто большее, чем ты. Это не обязательно религиозное переживание в буквальном смысле. Иногда оно касается просто отношений между людьми: встречаешь человека, который больше тебя в какой-то сфере жизни, а иногда кажется, что он вообще больше. Это тоже, наверное, часть счастья — счастье впустить в себя другого. Но для этого нужно осознать себя меньшим, чем этот другой. А это бывает довольно сложно.

Я не буду подробно говорить о нарциссизме, но тема с ним связана. Когда я большой, я не могу найти в окружающем мире никого, кто соотносился бы со мной по размеру: я большой, а мир — такой. Здесь необходима способность выдерживать некоторое душевное напряжение. В значительной степени всё сводится именно к этому.

И в этом смысле хороший поэт — то же самое. А уж если вы видите очень хорошего поэта, то это совсем то же самое. Я даже не помню, что именно спросил у одной поэтессы. Она читала стихи о смерти, о переживаниях, с этим связанных. Я подошёл к ней потом, кроме благодарности, задал какой-то вопрос — уже не помню какой. Она мне ответила, и я понял, что в эту минуту не могу продолжать разговор: я пока ещё не вырос до него. И пошёл жить с этим ответом.

Есть ещё одна важная вещь, тоже касающаяся отношений между я и чем-то большим. Может быть, это одна из главных вещей, когда мы говорим о счастье. Мне как-то показалось, что вообще есть два бонуса жизни: есть люди, которые живут в ощущении дефицита, и есть люди, которые живут в ощущении избытка. Это совершенно разные способы существования, осмысления жизни и отношений.

Люди, живущие в ощущении дефицита, очень часто обижаются, потому что им недодают. У них есть это ощущение; может быть, им и правда недодают, но что с того? А есть люди, живущие в ощущении наполненности, с желанием этим поделиться. Может быть, одним повезло, а другим нет, я не знаю. Но мне кажется, что это всё-таки разные способы жизни, и вторые в большей степени способны к переживанию благодарности. В каком-то смысле переживание счастья трудно представить без благодарности — не только определённым людям, но и жизни, себе, или как это надо говорить.

И третий аспект: почему полнота, почему радость, почему радостная полнота жизни? Здесь речь идёт об эмоциональной наполненности, о полноте переживания. В процессе отношений с миром мы допускаем мир в себя. И это тоже не очень просто — взять и впустить его. Часто, понятное дело, хочется от него защититься. В том числе и с помощью химической зависимости.

У меня был длительный опыт курения. Сейчас его вроде как практически нет, но это не означает, что я до сих пор иногда не думаю: может, покуришь? В смысле сигареты. Когда человек лишается такого средства, он вдруг оказывается незащищённым. Окружающий мир наплывает — и наплывает самое разное, не только что-то приятное. Иногда хочется вступить в отношения с чем-то другим, отгородиться. Но впускать в себя мир довольно сложно.

Когда в жизни мы не избегаем смысловых и нравственных конфликтов, с одной стороны понимая многомерность, нелинейность и неоднозначность жизни, а с другой — совершая поступки несмотря на эту неоднозначность, мы становимся богаче как личности, глубже, может быть, объёмнее. Это способность сопереживать другому в его горе, способность переживать собственное одиночество, собственное отчаяние.

В терапии мы часто говорим о личной способности быть психотерапевтом: о способности переживать, полно переживать что-то. Ощущение счастья — это ощущение полноты бытия, в общем радостное, хотя оно может включать в себя и горе, и, вроде бы, не отчаяние. Но это радостная полнота жизни.

Конечно, это требует мужества. У Галича есть такие строчки: «Если когда я вернусь, и ладана запах, как запах приютского хлеба, ударит в меня и заплещется в сердце моём». Понятно, что это не вполне комфортное отношение с миром: он ворвётся в меня, заплещется в сердце моём. Но это уже счастливое переживание. Или у Осетина Драбузкова: «Ты влетела слишком смело в сердце тесное моё».

Поэтому это тоже некоторая работа. Работа не в смысле забивания гвоздей, хотя забивание гвоздей — дело полезное, а работа по расширению сердца. Просто по расширению, чтобы туда помещалось всё. У человека, который потом будет читать свои новые стихи, есть такое: «Радостью крылатое, сердце моё, рвись вверх по эскалатору, движущемуся вниз. Неизбыть, не унять взламывающую грудь сердечную избыточность, от которой когда-нибудь…» Это, наверное, тоже требует мужества — переживать полноту жизни.