Изменение философских основ гештальт-терапии и его последствия для теории и практики

Мой доклад несколько проблематизирующий. Не потому, что мне не нравится гештальт-терапия: другие подходы мне нравятся ещё меньше, а гештальт-терапия, можно сказать, более-менее нравится. Но у меня есть существенные вопросы к современной гештальт-терапии, и я пытаюсь разобраться в том, что давно меня волнует, особенно в вопросе о философских основаниях гештальт-терапевтической теории.

Попытка разобраться в изменении философских оснований гештальт-терапии затруднительна. Одно дело — то, что авторы говорят об этом, другое — то, что происходит на самом деле. Более того, некоторые следствия того, что происходит на самом деле, вообще не существуют, и это ещё больше осложняет анализ. Но я всё-таки попробую его провести.

Моей исходной точкой была идея Льва Семёновича Выготского, высказанная в работе «Исторический смысл психологического кризиса», написанной в 1926 году и не опубликованной при его жизни. Эта идея касается выделения категории предмета изучения и объяснительного принципа как основных категорий научной теории. Отношение между ними играет определяющую роль в развитии теории, задаёт внутреннюю логику её движения.

Основная категория науки — это предмет изучения, то, что она изучает. Например, психоанализ изучал бессознательную мотивацию, бихевиористы — поведение и обусловливание. Но есть и объяснительный принцип. Это философская категория, которая указывает на связь теории с философией. Даже если автор не декларирует связи с определённой философской концепцией, а в большинстве случаев этого и не происходит, такая связь всё равно существует: каждый учёный в той или иной мере реализует своё философское мировоззрение.

Рассматривая историческое развитие психологических школ, Выготский выделял общую закономерность. Сначала учёные открывают новое явление в своей области, воодушевляются открытием и пытаются распространить полученное знание на все остальные сферы науки. В конце концов новая реальность, обозначенная новым понятием, разрастается до предмета изучения всей науки. Если при этом у неё нет ясной, упорядоченной связи с объяснительным принципом философской системы, она продолжает разрастаться, начинает объяснять сама себя и в конце концов превращается в раздутый пузырь. Затем появляется другая теория, которая ставит эту концепцию на место, возвращает понятие в более конкретные и узкие рамки. Но и она, если не связана с философией, начинает делать то же самое.

Поэтому Выготский предлагал при построении общепсихологической теории сразу выделять объяснительный принцип и описывать его отношение к предмету изучения. Это я и попытался сделать, не то чтобы очень успешно, но всё же попытался.

Если начать с первой книги Перлза «Ego, Hunger and Aggression», то он, за что ему большое спасибо, прямо во введении говорит об этом. В своей ревизии психоанализа он намерен, во-первых, заменить психологическую концепцию организмической; во-вторых, заменить психологические ассоциации гештальт-психологией; в-третьих, применить дифференциальное мышление, основанное на творческом безразличии. Таким образом, он ставит перед собой задачу построения новой психологической теории и обозначает три источника, на которые будет опираться.

Первый источник — диалектическая философия, которой он был вдохновлён на лекциях своего преподавателя. Второй — гештальт-психология. Здесь велико влияние его жены, которая была гештальт-психологом; важна и система Курта Гольдштейна, одного из предтеч гештальт-психологии. Третий источник связан с тем, что для Перлза, имевшего медицинское образование, как и для Фрейда, было важно интегрировать психологические и медицинские аспекты мировоззрения. Для него всегда была существенна биологическая аргументированность теории. Он говорил, что гештальт-терапия — экзистенциальная терапия, но опирающаяся на первичные биологические феномены.

Поэтому можно наметить несколько понятий, претендовавших на роль объяснительных принципов первоначальной концепции Перлза. Это две философские категории — противоположность и целостность — и философско-биологическая категория саморегуляции.

Мышление противоположностями Перлз называл квинтэссенцией диалектики. Противоположности внутри одного контекста противостоят друг другу; если оставаться в центре, можно приобрести творческую способность видеть обе стороны события. Он считал важными определение противоположностей, предразличение, то есть нулевую точку, и степень различия. Описание противоположностей и нулевой точки было конкретизацией закона единства и борьбы противоположностей. Кому не нравится Маркс, напомню: это Гегель. Описывая степень различия, Перлз ссылается на другой закон диалектики — переход количества в качество. Например, повышение интенсивности тактильной стимуляции превращает ощущение удовольствия в ощущение боли. Он прямо говорит, что это степень различия.

Разрабатывая принцип целостности, Перлз касается нескольких вещей. С одной стороны, это проблема соотношения внутреннего и внешнего, точнее — мышления и действия. Он рассматривает мышление практически как превращённое действие: как обращение с образом предмета вместо самого предмета, создающее ориентировочную основу для дальнейших действий. В этом он довольно близок к отечественной психологии. Описывая нулевую точку между мышлением и действием, он ссылается на эксперименты Кёлера с обезьянами: предразличение находится во внешнем плане, в плане практического действия, когда обезьяны в конкретной ситуации используют палку как орудие.

Другой момент, более важный для психотерапии, — единство психического и соматического. Нельзя сказать, что человек чувствует печаль потому, что у него густеет желчь; нельзя и утверждать, что депрессивные переживания приводят к сгущению желчи. В обоих случаях будет лишь половина правды. Оба симптома связаны не как причина и следствие, а как проявления одного и того же. Причина находится не внутри организма, а в пространстве отношений человека с миром.

В этом смысле Перлз был близок с Александером, который говорил, что психическое и соматическое — одно и то же: и то и другое является физиологическими процессами. Одни физиологические процессы доступны сознанию, мы можем выразить их речью и называем психическими. Другие недоступны сознанию, и мы называем их физиологическими.

Принцип саморегуляции также прямо обозначается Перлзом. В «Гештальт-терапии» 1951 года предмет психологии определяется так: психология — это наука о творческом приспособлении. Предмет психологии — постоянный переход от новизны к обыденности, происходящий в результате ассимиляции и роста. Соответственно, патологическая психология изучает прерывание, сдерживание и другие нарушения процесса творческого приспособления.

Несколькими страницами ранее авторы пишут, что предметом психологии является функционирование границы контакта в поле «организм — среда». Таким образом, представление о предмете изучения как будто принципиально не меняется, но конкретизируется в понятии границы контакта в поле «организм — среда». Важно, что речь идёт не просто о границе контакта, а именно о границе контакта в этом поле.

Поле — это единство объективного и субъективного. Во всяком случае, Перлз подчёркивал это и в «Ego, Hunger and Aggression», и позднее, в гештальт-подходе. Это та часть объективного, которая представлена в форме субъективности. Поэтому речь идёт скорее о феноменальном поле. Если обратиться к Жан-Мари Робину, он говорит: это не просто мир, это мой мир. Концепция поля «организм — среда» описывает взаимодействие между субъектом и тем, что субъектом не является.

Поэтому понятие границы контакта в некотором смысле парадоксально. С одной стороны, оно переносит предмет изучения в область между индивидом и средой. С другой — когда речь идёт о феноменальном поле, предмет психологии и гештальт-терапии оказывается в субъективной плоскости. Это уже не вполне «между», потому что речь идёт о моём отражении того, что находится между. Следовательно, понятия границы контакта и поля относятся к одному субъекту. На мой взгляд, это очень важный момент: отсюда начинаются многие сложности в понимании дальнейшего развития теории.

В начале теоретической части книги авторы пишут: experience occurs at the boundary between the organism and its environment. Английское experience переводится и как опыт, и как переживание. Если читать это как переживание, получится: переживание происходит на границе между организмом и его окружением, главным образом на поверхности кожи и в других органах, отвечающих за сенсорную и моторную реакцию. Переживание является функцией этой границы. Поэтому можно предположить, что более точно очерченный предмет изучения здесь — процесс переживания, разворачивающийся на границе контакта организма и среды.

Одно из центральных понятий, понятие Self, на мой взгляд, вносит ещё большую запутанность. В книге говорится, что её подлинная задача — создание теории Self. В другом месте оказывается, что основной предмет помощи психотерапевта — тоже Self клиента. По мере разворачивания текста трудно отделаться от впечатления, что основной категорией, то есть тем, что является предметом изучения науки и, соответственно, предметом работы гештальт-терапевта, в этой модификации теории становится именно Self.

Что такое Self? Вот несколько определений. «Будем называть Self системой контактов в каждый конкретный момент». Само словосочетание «система контактов» представляется мне не вполне сочетаемым. Далее: «Self — это действующая контактная граница, её активность формирует фигуры и фон». «Self — это объединитель, синтетическое единство, как сказал Кант; это художник рисуемой жизни. Оно играет важнейшую роль, находя и создавая смыслы, благодаря которым мы растём». Ещё одно определение: «Self — это система контактов в поле “организм — среда”; эти контакты — структурированный опыт актуальной ситуации в настоящем». Итак, процесс разворачивания контакта назван Self.

Но в книге «Гештальт-терапия» 1951 года это слово употребляется по-разному. «Когда предметы и другие люди становятся выделенными абстрактными объектами, они могут вступать в полезные, продуманные, определённые и привычные отношения с Self». «Self ответственно, вовлечено, заинтересовано и принимает решения». «Когда аппетит подавлен и привычно удерживается вне осознания, Self испытывает фиксированную ненависть к себе». «Self теперь получило громадное позитивное удовлетворение от отождествления с сильным авторитетом. Self может сказать: “Я победитель”». «Идентифицируясь с авторитетом, Self направляет свою агрессию против собственных отчуждаемых побуждений, например собственной сексуальности. Self является агрессором, оно подавляет и доминирует».

Честно говоря, я не могу понять, как процесс может разговаривать, ненавидеть себя, считать себя победителем и так далее. На мой взгляд, авторы попытались переломить язык, назвав процесс словом, отражающим одну из границ субъекта. Но язык, как будто посмеявшись над авторами, вместо превращения субъекта в процесс сделал сам процесс антропоморфным субъектом.

Если перейти к более позитивному смыслу этого теоретического сдвига, то, мне кажется, авторы книги исходят из того, что всякая новизна, творчество и свежесть жизни имеют место только в текущем процессе, в настоящем времени. Поэтому первая глава книги — это гимн актуальности опыта, актуальности переживания, работе здесь и теперь. Значение этой книги для психотерапии действительно очень велико.

Психотерапия происходит здесь и теперь, через сосредоточение клиента и терапевта на текущем процессе. Первоначально это называлось подходом к терапевтической беседе. Для такой психотерапии требовалась новая теория, описывающая происходящее на границе контакта и процесс осознаваемого переживания. «Гештальт-терапия» 1951 года — хотя и довольно противоречивая, но очень важная попытка построения такой новаторской теории.

Феноменологическая философия, мне кажется, в принципе должна была быть привлечена как основание для построения этой теории, потому что именно она в большей степени описывала разворачивающийся в текущем времени процесс осознаваемого переживания. Другое дело, что часть явлений, не вписывавшихся в исходные рамки феноменологической философии, осталась за границами рассмотрения. Мои усилия в целом связаны с попыткой расширить предмет психотерапии.

Если вернуться к основным категориям, то акцент на актуальности требует пересмотра представления о Personality. Personality — устойчивое образование, обладающее единством во времени. Мы не можем сказать, что вчера человек был одной Personality, сегодня утром — другой, а завтра — третьей. Это понятие предполагает некоторое единство во времени. Поэтому авторам, среди которых был Гудмен, необходимо было описать другое явление: субъекта текущего процесса. Видимо, он и прибегает к понятию Self, заимствуя его из психоанализа, но трансформируя в субъекта текущего процесса, в своего рода эссенцию разворачивающегося процесса творческой жизни.

Однако в большинстве случаев Self, хотя и декларируется как процесс, описывается как субъект, причем чуть ли не всемогущий, сам для себя являющийся интегрирующей силой. Откуда берется интеграция, не вполне ясно. Если действительно опираться на процесс, например на процесс контакта, тогда основную категорию нужно было бы вывести в плоскость субъективного, а это было бы довольно сложно.

Функция Personality выступает то как набор речевых привычек, то как образ себя в данный момент. Это важный аспект терапии: всё то, что я знаю о себе, и осознанно, и неосознанно. Сама Personality описывается в трёх аспектах: как привычка лояльности, связанная с поддержанием группы; как моральная оценка; и как риторические позиции, то есть присущие субъекту способы манипулирования межличностными взаимоотношениями.

В отличие от Self, Personality предстает на страницах PHG как некоторое неприглядное, окаменелое образование. Видимо, именно это провоцирует представление многих гештальт-терапевтов о том, что Personality — не что иное, как набор интроектов. Например, Клаудин пишет, что Personality — образование интроецированное, организованное исключительно из интроектов, исходя из социальной детерминации личности. В таком понимании, имеющем постмодернистское основание, категория личности релевантна скорее неврозу, чем здоровому функционированию. Уже у PHG понятие Personality предстает как противоположность творчеству. Впрочем, такой резкой антиперсоналистической риторики нет в последующих работах самого Перлза.

Мне кажется, что в этой концепции субъект познания оторван от субъекта деятельности. На вопрос о том, как происходит осмысление собственного поведения, получается, что деятельность сопоставляется с фиксированным набором смыслов, существующих в функции Personality. В заданных этой философией и теорией рамках процесс порождения смыслов интерпретируется преимущественно как процесс познания. Чтобы ответить на вопрос, откуда берутся смыслы интеграции, нужно выйти за рамки этого представления. А за рамками находится поле, которое принципиально не иерархизировано.

Если бы мы не выходили в поле, а вывели личность за рамки функции Personality, в живые деятельностные связи человека с миром, то, возможно, увидели бы, что в жизнедеятельности происходит вычерпывание смысла этих связей. Это термин Лемке — «вычерпывание». Новый опыт возникает не просто путем сопоставления с функцией Personality: происходит сложное, растянутое во времени смысловое встраивание опыта в жизнедеятельность человека. Эта жизнедеятельность действительно имеет системно-структурное строение. Но нужно ли это гештальт-терапии — отдельный вопрос.

Понятия противоположности, целостности и саморегуляции, предположительно выделенные как действительные принципы первой книги Перлза, у PHG утрачивают этот статус. Понятие противоположности в диалектическом смысле почти исчезает, за исключением главы, касающейся сущности невроза. Я предполагаю, что эту часть в большей степени писал Перлз, потому что иначе трудно было бы описать непроецирующего терапевта. Две другие категории — целостность и саморегуляция — оказываются подчинены понятию поля.

Более современные гештальт-терапевты начинают разрабатывать понятие поля, доводя его до состояния ведущей категории гештальт-терапевтической теории. Это развитие так называемой полевой перспективы, начавшееся примерно в 1990-е годы; с ней я, кстати, работаю. Её задача, на мой взгляд, состоит в систематической ликвидации диалектических следов теории и построении её на основе феноменологической, а порой и постмодернистской философии.

Здесь есть сложный момент, которого я лишь слегка коснусь: надо ещё разобраться, действительно ли воззрения Гуссерля и Перлза полностью идентичны. Я не знаю, принимал ли Перлз философскую систему Гуссерля целиком. Он действительно использовал её идеи в обосновании терапевтического метода: отказ от интерпретации, опору на то, что есть сейчас, парадоксальную концепцию изменения, работу с расширением континуума сознания. Но, возможно, он пытался как-то соединить теоретическую и феноменологическую философии.

Что касается постмодернистской философии с её представлениями об иллюзорности объективной реальности, о существовании только субъективной реальности, которую мы конструируем, с идеей плюралистичности истины и с утверждением, что человек на самом деле не познаёт мир, а только интерпретирует его, то постмодернистские авторы иногда указывают на феноменологическую философию как на свою предшественницу. Но для меня, например, не факт, что Эдмунд Гуссерль, весьма осторожный в этом отношении, признал бы их своими учениками. Поэтому здесь нужно разделять не две, а три философии.

Была разработана концепция поля; о её принципах я подробно говорить не буду. Важно, что она существенно отличается от теории поля Курта Левина, той самой теории, которая первоначально вошла в психологию именно от Левина. У Левина были понятия валентности, напряжения, создаваемого противоположными силами. У Майкла Парлетта этого, естественно, нет. Его концепция отличается и от философского понимания поля, когда Фернс пишет, что поле является диалектически дифференцированным единством: биологически оно дифференцировано на организм и среду, психологически — на Self и иное, морально — на эгоизм и альтруизм, научно — на субъективное и объективное и так далее.

В новой редакции концепции поля целостность осталась, а противоположность исчезла. Теоретики полевой перспективы считают себя последователями Левина и Гудмана, а не Фернса, порой прямо противопоставляя их. Они говорят, что граница скорее объединяет организм и среду, чем отделяет их друг от друга. Логически это довольно забавное высказывание — примерно как сказать, что серое скорее белое, чем чёрное. Но здесь есть ещё несколько важных моментов, в которых нужно разобраться.

Если ограничить предмет рассмотрения текущим процессом переживания в поле, в этом гудмановском смысле, то теория гештальт-терапии рискует оказаться несовместимой с концепцией диалога, особенно в современной полевой модели. При этом многие ссылаются на диалог как на одно из оснований гештальт-терапии. Все цитируют Резника: феноменологический метод, концепция поля и диалог — это три титана, на которых стоит гештальт-терапия.

Но диалог предполагает отношение между человеком и миром, включающее противопоставленность человека и мироздания. Если мы опираемся на гудмановское понятие существования в едином, неделимом поле «организм — среда», то возникает проблема. Например, Питер Филиппсон пишет в книге, давно изданной и на русском языке: «Гештальт-терапия начинается с понятия целого; это означает, что нет вещей, которые контактируют с другими вещами». Это уже сильно отличается от Бубера. Такое определение человека оказывается определением поля «человек — окружающая среда» и творческого приспособления, которое человек совершает в этом поле.

То есть нет отдельных субъектов, а есть поле, которым является человек. Что значит, что человек является полем, мне не совсем понятно. У каждого своё поле, как говорят Джон Магдаровец и другие, или это общее поле? Если это общее поле и у меня с Василием одно поле, то я — Василий, а Василий — я. Я этого не понимаю. Если же это моё поле, тогда между мной и Василием существует некоторое взаимодействие. Понятие контакта предполагает двоих, которые соприкасаются друг с другом. Значит, граница не только объединяет, но и отделяет.

В этом смысле Филиппсон — своеобразный автор: он говорит, что диалог относится к полю, а не к людям. Мне здесь даже нечего добавить. Мне кажется, что в гештальт-терапии существует тенденция обращаться с теорией Мартина Бубера как со своей собственной. Если не придерживаться полевой ориентации, то это слишком радикальное утверждение: тогда и Мартина Бубера можно записать в индивидуалисты, потому что он предполагает наличие двух субъектов, между которыми происходит диалогическая встреча. Конечно, иметь Мартина Бубера в качестве оппонента невыгодно, поэтому лучше его присвоить и через запятую обозначить как один из мотивов гештальт-терапевтической теории диалога.

Хочу вернуться к проблеме онтологического единства личности во времени. Мне кажется, это центральная проблема, связанная со всяким поворотом к актуальному периоду, обратная сторона акцента на тонкости, красоте и действенности работы «здесь и теперь», которые действительно существуют.

У нас в стране заметно влияние итальянской школы. Я сам приложил к этому руку и ничуть об этом не сожалею, но хочу немного с ней подискутировать. Прошу меня понять: я всегда очень рад Джанни Франчесетти, очень его люблю и профессионально уважаю, да и к Маргарите отношусь с уважением.

Маргарита любит приводить пример, который любил приводить Изадор Фром. Пациент собирается рассказать о сновидении, а терапевт сообщает ему: «Я видел маленький сон прошлой ночью». Изадор, человек невысокого роста, тут же говорит: «Да, маленький, как я». Джанни на семинарах приводил это как пример диалогичности терапевта. Я не знаю, что там было в исходном контексте: вероятно, существовала история отношений терапевта с клиентом, были основания именно так реагировать. Но вне контекста это больше похоже на нарциссичность, чем на диалогичность, когда терапевт хочет немедленно поместить слова клиента в контекст отношений с собой.

Маргарита в одной из глав большой книги, которую в народе называют «красным кирпичом», приводит другой пример. Пациент говорит терапевту, что в ночь перед сессией видел во сне непреодолимую стену. Терапевт задаётся вопросом, из какого фона терапевтического контакта возникает фигура, создаваемая пациентом. Конечно, если сон приснился перед сессией, есть некоторая вероятность, что ожидание встречи с терапевтом влияет на содержание сновидения. Но это вообще-то гипотеза, схема интерпретации, которая должна быть экспериментально проверена. А терапевт тут же решает, что это фон отношений пациента с ним. Но вдруг сон был не о нём?

Маргарита пишет: если фон опыта принадлежит феноменологической области, совместно созданной присутствием пациента и терапевта, то формирование фигуры должно происходить с учётом этого контакта. Терапевт спрашивает пациента: «Как я был непреодолимой стеной для вас на предыдущей сессии?» Пациент отвечает несколько рассеянно: «Ну и стена». Терапевт концентрируется на переживании стены во сне и говорит: «Подумайте о нашей последней сессии. Как вы думаете, есть некоторое сходство?»

При такой постановке вопроса терапевт заранее задаёт две переменные и побуждает клиента думать об их связи. Пациент, конечно, найдёт хоть какое-то сходство: если он не олигофрен, то в какой-нибудь точке найдёт. Такую связь можно обнаружить, но у этой стратегии работы есть несколько проблем.

Одна из них вполне практическая. Если мы сразу начинаем работать в контексте разворачивающихся отношений клиента с терапевтом, то толкаем клиента к исследованию контакта, то есть ко второй стадии цикла контакта. А порой необходима тщательная работа с преконтактом: исследование того, из какого фона возникает побуждение клиента, как он опирается или не опирается на свои телесные ощущения, чтобы понимать собственные потребности. При такой работе эта стадия рискует быть пропущенной.

Мы неоднократно видели, как терапевты, работающие в этой модели, сталкивались с необходимостью работы с преконтактом. Они работают с тем, что возникает между ними и клиентом, но у клиента не возникает очевидной интенции. Нужно исследовать, возникает ли у него вообще возбуждение, побуждение, где и как это телесно переживается в данный момент. А терапевт, воспитанный в такой модели, не умеет работать с преконтактом: его этому не обучали, и он не может ничего сделать.

Дальше происходит то, что нам предсказывал Выготский: понятие поля начинает разрастаться. Например, в современной концепции, опубликованной Джанни Франчесетти — иногда в его собственных статьях, иногда в соавторстве с другими людьми, — граница в полевой концепции понимается как совместно создаваемый феномен. Следовательно, не может быть психопатологии отдельного индивида: объектом психопатологии становится поле, а сама психопатология оказывается исследованием страдания контактной границы. Именно это и задаёт терапевту терапевтическую парадигму.

Теория гештальт-терапии, центрированная вокруг понятия целого поля, даёт более или менее адекватное описание того, что происходит в данный момент в терапевтической сессии. Но есть другой ряд вопросов: что происходит не в сессии, а в терапии? Как соотносятся предыдущие и последующие сессии? Как развиваются отношения между клиентом и терапевтом во времени?

Речь не идёт об игнорировании поля. Чувствительность к полю — очень важная часть работы гештальт-терапевта, основа нашего подхода. Терапевт вслушивается в состояние клиента, опираясь на собственные ощущения, и избирательно выражает свои реакции. Но формирование отношений отличается от этого процесса. Это то, что находится между клиентом и терапевтом, но выходит за рамки «здесь и теперь»: оно существует как живая история отношений, как отношения в развитии.

Джанни, пытаясь реабилитировать функцию Personality, по-видимому, чувствует эту проблему, хотя и стремится сохранить в почти исходной чистоте основные понятия теории гештальт-терапии. Он говорит, что в своё время были модны утяжеляющие представления о личности. Он возражает против понимания личности как набора проектов: личность — это ещё и укоренённые в теле отношения человека со значимыми людьми. Он цитирует слова Маркеса: когда маленький ребёнок хватает ручкой палец отца, он навсегда берёт его в плен. Этот волнующий отцовский плен записан в теле отца, так же как в теле матери записаны её отношения с ребёнком.

Если вернуться к тому, как создаются и развиваются отношения клиента и терапевта, то они возникают не только благодаря чувствованию, импульсу и переживанию поля. Конечно, всё это есть, но есть и реальные действия, совершаемые в физическом пространстве общения. Из этих действий складываются события, становящиеся общей историей двух людей. Здесь речь идёт уже не только о переживании поля, но и о единстве отношений и деятельности.

Терапевт при этом не обязательно выходит за рамки своей профессиональной функции. Если он воспринял глубокое, отчаянное высказывание клиента о жизни и смерти как призывающее откровение, которое потрясло и его самого, это может стать общим событием для обоих — хотя и с разными оттенками смысла. Здесь действительно возникают отношения, которые могут быть исцеляющими и обогащающими.

Бывает и другая ситуация. Терапевт, работая с клиентом, почувствовал желание пожалеть его и рискнул выразить эту жалость. Клиент оказался в замешательстве: с одной стороны, у него увлажнились глаза, а с другой — он сказал, что вообще не допускает, чтобы его жалели, потому что он «крутой, здоровый мужик». Тем не менее он может почувствовать себя согретым и с удивлением обнаружить, что ему одновременно тревожно и приятно от жалости терапевта. Это может стать событием для клиента и для терапевта, если было пережито всем телом и осталось важной частью истории отношений.

Но само по себе такое событие не приведёт к появлению у клиента способности жалеть. Даже если оно повторится ещё раз и ещё раз, действия терапевта по отношению к клиенту сами по себе не обеспечат изменения. Чтобы возникла новая личностная способность, клиенту необходимо решиться на собственное действие: пожалеть кого-то. Не обязательно терапевта — возможно, близкого человека. Тогда у него начнёт развиваться деятельная способность жалеть. Со временем он научится выдерживать и согревать эту жалость, а затем будет меняться и его представление о себе.

Поэтому я акцентирую вопрос о соотношении общего, совместного и индивидуального — и практически, и теоретически. Тот же Джанни, выступая не как теоретик поля, а как практик-терапевт, работающий с хроническими темами, задаётся вопросом: как клиент может взять с собой терапевта? Как он может присвоить себе то, что происходило между ним и терапевтом на сессии? Это очень практические вопросы. Для проблематики перехода от совместного к индивидуальному современный вариант концепции поля, как мне кажется, более или менее бесполезен.

Теоретическую основу для анализа этих превращений могут дать концепция интериоризации Выготского и теория деятельности, развивавшаяся Леонтьевым и его учениками. Времени мало, поэтому разговор о моём первом любимом философе со студенческих лет, Алексее Чемленкове, придётся отложить.

Теория поля имеет дело с обнаружением другого в себе. Опираясь на свои ощущения и другие компоненты переживания, я обнаруживаю в себе то, что относится к другому и к миру. То, что относится к миру, я обнаруживаю в самом себе. В контексте же теории деятельности я обнаруживаю себя вне себя. Человек осуществляет себя в связях с миром и оказывается его частью: частью отношений, деятельности, продукта деятельности, жизни другого человека. Не как интроекта, а как некоторой ценностной связи другого со мной — через мои деяния, через действия, которые что-то в нём произвели.

Поэтому личность можно обнаружить как часть социального института или другого социального образования, в истории общества или, например, в истории семьи. Но в себе я могу обнаружить только другого, потому что психика — это инобытие одной вещи в другой, гегелевское понятие; инобытие одного процесса в другом.

Теория отношений, если понимать её не в привычном социально-психологическом ракурсе, а как психологическую конкретизацию идей Мартина Бубера, пока представляется мне недостаточно развитой. Она должна отвечать на вопросы о том, как формируется общее между нами, как мы его сотворяем и как оно сотворяет нас. Это может быть исследование пространства отношений, характеристик этого пространства, истории отношений и их развития.

Если мы анализируем отношения или жизнедеятельность, мы касаемся содержания этих отношений, а не только процесса их переживания. Однако содержание и переживание — два аспекта одного взаимодействия человека с миром, поэтому их нельзя отрывать друг от друга.

На мой взгляд, существует три плана соотнесения человека с миром. В одном случае мир является частью человека: это происходит, когда мы изучаем феноменальный мир, данный нам в процессе переживания. В другом случае мир является партнёром или оппонентом человека — тогда мы говорим об отношениях между человеком и миром, рассматривая мир как отдельный субъект, а не как окружающую среду. Наконец, в третьем случае человек рассматривается как часть мира — и здесь мы обращаемся к его жизнедеятельности.

Отсюда моя идея о трояком предмете изучения психологии и трояком предмете работы психотерапевта: переживание, отношения и жизнедеятельность. Эти три сферы можно рассматривать не только по отдельности, но и в их взаимосвязи.

Если говорить об объяснительных принципах, то в конечном счёте главным становится понятие развития, поскольку психология — это общая теория развития. Но важны и более конкретные понятия: противоположность, в частности как теоретическая подоплёка противоречия, и инобытие. Через понятие инобытия можно подойти, например, к исследованию психосоматических явлений и физиологических процессов как превращённых форм внешнего взаимодействия человека с миром.

Возникает практический вопрос: означает ли всё это необходимость изменить существующий терапевтический метод? На мой взгляд, нет, хотя и с оговорками. Феноменологический метод остаётся основным инструментом гештальт-терапии, но у него есть ограничения. Одно из возможных дополнений — возможность диалогической позиции терапевта. На уровне декларации она принимается, но требуется более конкретный разговор. Другое дополнение, менее очевидное для традиции гештальт-подхода, связано с вниманием к жизнедеятельности клиента, потому что контекст его жизни шире, чем «здесь и теперь».

Нужно отличать феноменологический метод как основной инструмент гештальт-терапевта от его абсолютизации в полевой модели. В терапевтической ситуации восприятие терапевта двойственно: он допускает, что мир существует помимо его сознания и что он сам является частью этого мира; одновременно он воспринимает то, как мир отражается в его сознании. Но терапевт не может оставаться только в ощущениях поля, игнорируя, что клиент больше того, чем он является здесь и сейчас.

Если перестать игнорировать онтологическое единство личности во времени, мы будем больше внимания обращать на то, что было тогда, а не только на субъективное сообщение клиента о том, что происходит сейчас, или на косвенное сообщение о его отношении к терапевту. Одним из планов работы терапевта может стать работа с тем, как устроена жизнь клиента. Гештальт-терапевт помогает клиенту ориентироваться на его энергию и побуждения, но опоры на сиюминутное желание недостаточно для осуществления собственной жизни.

Как вы это встречаете? Я делаю этот доклад именно для того, чтобы поговорить с вами.

— Олег, ты захватил огромную тему. Для меня доклад прозвучал как нечто обо всём. Я слушала внимательно, но в какой-то момент потеряла связь между началом, серединой, концом и примерами. У меня возникло ощущение, что ты хотел кратко изложить новую книгу, и я бы с радостью её прочитала. Но трудно задать вопрос по чему-то конкретному.

— Совсем недавно, примерно год назад, у меня возникла идея написать книгу о том, что такое гештальт-терапия. Я поняла, что гештальт-терапия, описанная Перлзом, Гудманом и их последователями, создавалась в иных условиях, на другом социальном фоне. Этот фон сейчас очень сильно изменился. Многие понятия — в том числе понятие Self-процесса, поля, знакомого нам цикла контакта — нужно переосмысливать, потому что изменившийся контекст заставляет пересматривать саму теорию гештальт-терапии: не как большую законченную теорию, а как феноменологическую теорию в развитии.

— В этом смысле у меня есть начало такой книги, которым я могу с тобой поделиться. Мы могли бы обменяться материалами. Но сейчас я просто не представляю объёма нашей дискуссии: она не просто утомит, а убьёт аудиторию. Я размышляла о похожих вещах и в какой-то момент отказалась продолжать книгу, написав примерно треть. Причина проста: мы находимся в ситуации меняющегося мира. Мы описываем всё на принципиально другом фоне, где многие понятия меняют значение через соотношение фигуры и фона.

— Например, для меня сейчас совершенно иначе выглядит цикл контакта. Я понимаю его не через теорию дефицита и орального сопротивления, а, наоборот, через теорию избыточности — как необходимый сброс накопившегося дефицита. Это интересная идея, но я боюсь, что мы сейчас ещё больше запутаем разговор. Я просто хочу сказать: в воздухе витает огромное количество идей. Я обращалась к феноменологии Гуссерля, к тому, как её излагали, как она менялась в ходе истории и как понимается в современной теории проинтерпретированного мира, у Скиннелли и других авторов. Я соотносила это с вызовами Ялома и теорией Пригожина. Но, наверное, лучше просто обменяться материалами: пришли мне книгу, а я пришлю начало своих размышлений. Спасибо.

— Большое спасибо не только за предложение, но и за то, что вы с Оксаной фактически попросили меня резюмировать сказанное. Теперь мне стало понятнее, как это можно сформулировать в двух словах. Я хотел проследить и показать трансформацию теории гештальт-терапии: сначала она строилась на основе диалектической философии, затем — на основе феноменологической, а в современном варианте опирается отчасти на феноменологическую, но в значительной степени на постмодернистскую философию. Эту эволюцию я и рассматривал через движение и развитие основных понятий гештальт-терапии.

Что касается моих личных взглядов, я бы предпочёл работать над синтезом диалектической философии как основы для теории и представлений о феноменологическом методе. В этом смысле я не вижу возможности сочетания диалектической и постмодернистской философии. А интеграция двух предыдущих, в некоторых аспектах, возможна. Спасибо.

— Я хочу сказать большое спасибо. Мне было очень интересно, прямо напряжённо, интеллектуально интересно. Я счастлива, что много раз тебя слышала: мне понятен ход мысли и то, что из чего вытекает. У меня один небольшой конкретный вопрос, хотя он связан с большим кругом вопросов. Как ты относишься к представлению о том, что понятие Self в книге 1951 года — это эвфемизм понятия воли, которое нельзя было использовать, поскольку оно было дискредитировано по ошибке Виттелана?

— Я не рассматривал политический контекст. Помню идею Бертрама Мюллера о том, что понятие воли было замаскировано под понятие фунгцелла. Я отношусь к этой идее с вниманием: не могу сразу сказать ни «да», ни «нет». Но я бы всё-таки разрабатывал проблему воли шире. Считаю, что этого понятия не хватает в гештальт-терапевтической теории. Понятие Self, на мой взгляд, не дало достаточных понятийных рамок, чтобы описывать явление воли. Поэтому здесь всё не так однозначно. Этот вопрос мне тоже очень интересен. Спасибо.

— Мне очень радостно откликнулось несколько элементов, хотя я не думаю, что успел охватить всё: этот огромный торт я только чуть-чуть продегустировал. Книжку буду читать с удовольствием и наслаждаться. Мне особенно понравились моменты про теорию Бубера, которая не очень приспособлена к практике. Об этом говорил Нифант в программе, где я учился, и эта часть его речи опубликована в последней книге — «Теоретические размышления, рассуждения о гештальт-терапии». Он ставил полемические вопросы: если это диалогичность, то она не вполне сочетается с какими-то другими вещами.

— Собственно, сейчас я пытаюсь осмыслять противоречия внутри стратегии гештальт-терапии, которые плохо сочетаются между собой. И про Self очень интересно. Что-то ещё из последней части, о чём я хотел сказать, сейчас вылетело из головы. Не буду занимать время.

— Когда вспомните, обозначьтесь, мы к этому вернёмся. Дмитрий.

— Мы сейчас задаём вопросы, правильно? Я думаю, можно и высказывания тоже. Олег, ты предпринял шаги в сторону разрешения противоречий, которых много на разных уровнях. Тебе лично сейчас какая сфера, какой класс противоречий кажется наиболее проблематичным?

— Мне всё это очень интересно. Но само по себе это не приведёт к изменениям клиента: это может быть некоторым условием возможного изменения. Изменение проходит через фазу совершения клиентом собственных действий, утверждающих это качество.

— У меня было давнее исследование классической групповой терапии, в котором обнаруживалось наличие двух фаз на каждой стадии. В одной фазе изменяется групповая атмосфера, а в другой у людей появляется некоторая индивидуальная способность. Сначала идёт одна фаза, затем другая.

— Интересно, что энкаунтер-группы, в которых описывалась динамика изменения групповой атмосферы, давали много эффекта радужности. Но в целом катамнестический эффект энкаунтер-групп был невысоким: улучшение быстро исчезало. Потому что одно дело — изменение атмосферы. Возвращаясь к индивидуальной терапии: терапевт что-то делает по отношению к клиенту, а клиент, допустим, это принимает. Это важный шаг, первая половина стадии. Клиент допускает это до себя. Когда употребляют термин, который очень любит Жаня Маргарита, — «достичь другого», — это означает, что клиент позволяет себе быть достигнутым терапевтом и переживает влияние действия терапевта на себя.

— Это прекрасно, но само по себе ещё не производит изменения. Дальше идёт следующая часть: клиент сам начинает совершать это действие. Тогда у него появляется индивидуальная деятельная способность. И затем изменяется его отношение к себе в контексте нового качества. Он начинает теплее к себе относиться, что меняет его как личность и может изменить его соматическое состояние.

— Для меня важны эти стадии интериоризации. А современная концепция поля — расширительное понятие — уничтожает понятие индивидуальности и вместе с ним проблематику соотношения совместного и индивидуального. Это то, что мне интересно.

— У меня, наверное, всё-таки не вопрос, а небольшой отклик. Олег, это колоссальный труд, и я очень тебе благодарна. Было невероятно интересно, как ты погрузил нас в поле своих полуторагодовых размышлений, и здорово, что довёл их до результата. Одно дело размышлять и философствовать, другое — вместе с Львом Баскиным совершить это действие, интериоризировать, а потом выдать результат наружу.

— Для меня здесь особенно ценна вот какая вещь. В работе и преподавании я всё время пользуюсь очень детальным понятием цикла контакта в виде золотого сечения. И мне очень нравится, что то, о чём ты говорил, фактически выглядит как интеграция разных вещей. В разные периоды, мне кажется, делался акцент на разных ценностях, на разных фазах цикла контакта, а что-то уходило в фон.

— Если говорить о наших западных коллегах, например об итальянских, то я давно наблюдаю следующее. Возможно, в силу того, что они много работают с клиникой и не работают с динамикой, у них есть определённая специфика, связанная и с культурным фоном. Они очень подробно рассматривают преконтактные моменты, но середине фазы уделяют недостаточно внимания. Может быть, потому, что клиенты, с которыми они в основном работают, до неё не доходят, не допроживают её. Не говоря уже об аккорде, связанном с совершением действия.

— Для меня эксперимент равен действию — совместному действию в цикле контакта, когда прожито предыдущее и клиент после внутренних борений совершает выбор: оставить всё по-старому или сделать этот аккорд и начать действовать. То, что ты об этом говоришь, мне кажется невероятно важным и ценным. Это как будто реабилитация части цикла контакта, которая сейчас оказывается в меньшем внимании.

— Ещё один важный для меня момент связан с широким контекстом. Поскольку я работаю с организациями, я держу в фоне и принадлежность к большей системе, и то, как индивидуальное разворачивается на фоне большего и наоборот, в игре фигуры и фона. Второй аспект — то, как это устроено у человека на линии его жизни. Это напрямую связано с развитием групп и с групповой динамикой.

— Мне кажется, невозможно и не нужно «девать свою голову». Представление о том, насколько полноценно разворачивается процесс обмена со средой, и сверка с этим золотым сечением невероятно важны. Тогда выстраивание гипотез о процессе, выход в позицию наблюдателя, использование этих гипотез, а временами и возможность делиться ими с клиентом или группой становятся важной частью работы. Вопрос только в том, чтобы делать это не манипулятивно, а в контакте и открыто. Потому что, если я только что-то мыслю про клиента, я уже оказываюсь манипулятором, экспериментатором. Прошу прощения за долгий отклик, но спасибо большое.

— Можно я включусь? Я хочу задать несколько вопросов и постараюсь быть краткой. Я с большим интересом слушала доклад. Критическая часть была прекрасной: ниточка рассуждения последовательно велась, и я испытываю большое уважение к Олегу за эту работу, за тщательный анализ и проблематизацию. Мне очень интересна книга.

— Но когда началась позитивная часть, я немного потерялась: мне как будто не хватило её развития. Скажу, в каком плане. Ты опираешься на уже известные понятия Выготского, интериоризации, теории деятельности и прочее. Это всё...

— Я честно снимаю перед тобой шляпу: объём проделанной работы настолько меня впечатлил. Даже просто перечислить все аспекты и вопросы, которые ты поднял в докладе, — это уже очень много. Меня тронуло, что ты начал со Слободского, с книги 1926 года.

— Сначала я, как мне кажется, была с тобой в возможности проследить ту логику, которую ты нам излагал. Потом для меня стало слишком много. Я понимаю, что сегодняшний день оказался для меня ещё и отражением Ленинградской и Московской психологических школ. На докладе Лены поднимался вопрос: существует ли экспериментальная модель, диалоговая модель? Если говорить о психологических школах, то Ленинградская — экспериментальная, а Московская — теоретико-методологическая. Эти два доклада олицетворяли для меня эту разность, хотя Лена не психолог, а врач.

— При этом я очень старалась, и мне кажется, что многое успела понять и разделяю с тобой. Мне близка, если я верно понимаю, опора на идею предмета гештальт-психологии и гештальт-терапии как трёх единств: я в мире, мир во мне, я и мир. Это не разделение, а сосуществование. И мне хотелось бы продолжить эту линию.

— Например, ещё один аспект, вроде бы стоящий в стороне, был очень изящно вплетён в логику изложения: ты вспоминаешь концепцию Фрома в работе со сновидениями и приводишь отрывок из книги «Страшного кирпича». Действительно известно: если сон приснился накануне сессии или сразу после неё, то с большой вероятностью, как писал Фром, это про отношения клиента и терапевта. Ты говоришь: не обязательно. Я с тобой согласна, но для меня здесь скорее не «или — или», а «и — и». Это может быть и про интрапсихический пласт сновидения, и про интерпсихический пласт отношений клиента и терапевта.

— В этой связи я обратила внимание на то, что ты назвал одним из основных мест доклада. Когда терапевт что-то делает по отношению к клиенту, например жалеет его, совсем не факт, что этим он взрастит деятельную способность клиента жалеть кого-то. Я это разделяю: конечно, нет. Но мне кажется, что если терапевт в каком-то смысле может рассматриваться как модель для клиента, то действия терапевта могут быть одним — не единственным — из условий взращивания деятельной способности клиента, например способности жалеть.

— Мне важно, что в конце ты для меня высветил, как понимаешь предмет гештальт-терапии. Ты сказал, что объяснительным принципом для тебя является развитие. Для меня это слишком общее определение, но ты конкретизировал его опорой на противоположности и на инобытие. Мне кажется, это действительно важно.

— Я с огромным любопытством жду, когда куплю твою книгу и буду её не просто читать, а перечитывать, изучать и вникать в неё. Спасибо тебе большое.

— Я хотела очень коротко ответить. Мне кажется, Олег совершенно справедливо заметил, что развитие — одна из основных категорий, на которой мы делаем акцент. Человек понимается как живущий, живущий во времени.

— С этой точки зрения феноменологический взгляд на человека предполагает некоторую карту, в которой у него есть прошлое, настоящее и будущее. Всё это относится к некоторой функции Personality: эту карту человек носит с собой. Но реальность поступков и деятельности человека основана в векторах, воплощённых в поступках, действиях, деятельности и так далее.

— С этой точки зрения мы всё время движемся, сопровождаем движение человека. Мы не рассматриваем феноменологию как только «здесь и теперь». Мы рассматриваем человека в его движении, во взаимодействии.

— С моей точки зрения, это никак не противоречит теории поля, потому что основной её категорией для меня является как раз феноменология взаимодействия. Движение и гештальт-терапия для меня — это философия процесса, философия вопроса и философия поступка. Поэтому феноменология не есть данность только «здесь и теперь». Спасибо.

— Лена сказала — и я даже свою мысль забыла. Но, Олег, хочу выразить своё восхищение этой попыткой. Для меня это действительно методологический труд: однозначно связать отечественную психологию, взгляд Выготского и Леонтьева с международной практикой. Я уже очень жду книжку.

— Очень откликается тема воли, то, как мы воспринимаем феноменологическое, как это наше субъективное восприятие, а не только то, что мы создаём вместе. Это очень интересная мысль. Спасибо большое.

— Во-первых, я, конечно, счастлив, что книжка у меня уже есть. Это здорово. Мне всё это очень созвучно, и, конечно, мы уже обсуждали это в разных вариантах — не только в связи с книгой.

— Но сейчас меня, пожалуй, больше всего цепляет то, что понятия личности и воли исчезают и в концепции Self, и в некотором раздувании значимости того, что сейчас называется современными полевыми процессами. Потому что и там, и там исчезают понятия личности, воли, ответственности. Маша говорила об ответственности — это важно.

— Мне кажется очень важной задачей в полном смысле прописать в гештальт-терапии понятия личности, воли и поступков. Не вернуть, скорее, а именно прописать. И интересно, как в этой концепции обойтись с функциями Self, которые, конечно, терять не хочется. Как интегрировать волю, поступок, личность, которая совершает действие, и эти функции Self? Мне кажется, это очень важная задача. Спасибо.

— Я хочу сказать, что очень воодушевлена появлением этой работы о соотношении методологических и теоретических оснований психологии, философии и теории гештальт-терапии. Я как преподаватель психологии немного болею отечественной психологией и методологией.

— Мне кажется, что с момента создания гештальт-терапии методологические основания и объяснительные принципы психологии и философии в целом претерпели некоторый скачок изменений, который есть именно у нас, и это очень ценно. Я рада быть причастна к этому движению, к этому процессу осмысления.

— Мне кажется очень острым сам вопрос об объяснительном принципе, а также вопрос о субъектности. Само понятие воли мне не так близко, но теоретическое осмысление субъектности — где находится источник развития, где тот субъект, который несёт в себе нечто новое, и как происходит развитие, — это, конечно, очень серьёзный и острый вопрос в психологии.

— Я сейчас очень воодушевлена и по-настоящему взволнована. Хочу дальше об этом думать и считаю это очень ценным. Спасибо, Олег.

— Спасибо большое. Спасибо, Оксаночка, тебе за твой труд. И вообще всем огромное спасибо. Для меня даже немного неожиданен такой отклик. Буду думать, в том числе над некоторыми полемическими высказываниями: они очень интересные. Правда, спасибо.

— Думается, людям нужен перерыв. Давайте сделаем пятнадцатиминутный перерыв.