Противоречия Гештальт-Терапии. Круглый стол. ЧАСТЬ 2

Тема страдания всегда возникает, когда клиент приходит за тем, чтобы не страдать. Но психотерапевт предлагает не просто устранение страдания, а некий путь его прохождения. Если задача клиента разрешилась и он больше не страдает, означает ли это, что терапия завершена и можно подписывать бумагу о том, что она пройдена? Всё зависит от того, что мы называем терапией и пользой для клиента.

Если под пользой понимать только разрешение той задачи, с которой человек пришёл, это может превратиться в манипуляцию. Но, возможно, речь идёт о лучшем качестве жизни, качестве осознавания, о том, что человек иначе обходится со своим страданием. Если у человека, например, продолжается хроническое переживание или травматический опыт, у него всё ещё есть материал для работы. Даже страдающий ребёнок уже получает нечто терапевтическое.

Критическая мысль — это способ познания. Оперирование противоречиями тоже является способом познания. Теория гештальт-терапии изначально строилась на понятии внутренней противоречивости, и противоречивое понятие считалось наиболее точным обозначением явления. Так возникло понятие творческого приспособления: это одновременно и творчество, и приспособление.

Так же устроено понятие контакта. Нельзя использовать его без противоположных примеров и без понимания того, на что этот контакт опирается. Есть контакт с жизнью, есть контакт как способ опоры. Поэтому здесь нет однозначного ответа, который можно получить раз и навсегда. Противоречие не устраняется обычным, окончательным решением. Это философский вопрос, но чрезвычайно практический.

Я работаю с клиенткой, которую постоянно мучает вопрос: она уникальна или такая же, как все? Она всё время возвращается к этому противопоставлению. В какой-то момент она спросила: «Когда меня перестанет волновать эта проблема, как это будет выглядеть?» Я подумал и ответил: «Вас будет волновать другое противопоставление». Это и будет выглядеть именно так.

Дело не в том, чтобы окончательно снять напряжение между противоположными частями, а в том, чтобы изменить своё отношение к жизни. Кто-то из мыслителей сказал, что продвижение вперёд состоит не в получении ответа на вопрос, а в признании того, что сам вопрос потерял смысл. Это не просто отсутствие ответа; в каком-то смысле это тоже ответ.

Можно было бы сказать клиентке: «Вы такая же, как все, но при этом уникальны». Однако важно не сообщить ей правильную формулу, а чтобы она прожила это сама. Тогда сам вопрос перестанет её волновать.

В понимании страдания вообще есть ловушка. Очень часто страдание понимают как боль. Но этимологически страдание связано с тяжёлой, необходимой работой. В этом смысле личностно ориентированная психотерапия без страдания в принципе невозможна. Самая маленькая клеточка страдания — это осознавание: сознание связано со страданием, и именно через него мы пытаемся с ним обходиться.

Для меня это противоречие включено в саму психотерапевтическую работу. Психотерапевт говорит, что надо быть честным, но сам постоянно задаётся вопросом: честно ли он работает, хорошо ли или плохо он делает, полезно ли это клиенту. Нужно ли отвечать на вопрос клиента или не отвечать? Если клиент требует ответа, а терапевт решает, уместно ли отвечать, — противоречие уже заложено в ситуации. Если клиент встречается с терапевтом, который и сам социально ограничивает, сдерживает свои проявления, это противоречие становится ещё заметнее.

Гештальт-терапия много говорит об отказе от знания, но важно правильно понимать этот отказ. Первые гештальтисты, говорившие об этом, были очень образованными людьми, которым было от чего отказываться. Когда студенты, знающие только гештальт-терапию, говорят, что ничего другого читать не будут, это уже не отказ от знания, а нечто противоположное ему.

Отказ от знания не означает: «Я ничего не буду читать». Он означает, что у меня есть достаточно большое знание, но я способен на минуту отложить его. Не отказаться навсегда, не противопоставить себя познанию, а временно отложить, чтобы увидеть конкретного человека и конкретную ситуацию.

Особенно сложно это бывает в разговоре об экзистенциальных вещах. Теория становится по-настоящему полезной, когда она привязана к конкретному пациенту, к конкретной клинике. Когда перед нами пять человек и один пациент, о котором мы думаем, возникает практический вопрос: что с ним делать? Можно использовать любую философию, если она помогает видеть человека и работать с ним.

Идея недопустимости нормативных суждений тоже требует уточнения. В медицине нарушение нельзя просто игнорировать. Если температура свидетельствует о воспалении, это не означает, что мы обязаны немедленно навязать человеку какой-то идеал, но мы должны быть способны признать происходящее.

«Правильная жизнь» — это не жизнь, предписанная мамой и папой или написанная в готовом руководстве. В некотором смысле это жизнь, устроенная сообразно природе человека. При этом человек может не вполне понимать, какая жизнь будет правильной именно в данной ситуации. В этом состоит его честность как исследователя: правильность существует, но она не всегда заранее известна.

Разговор о патологии, регрессии и разрушении лучше вынести отдельно. Здесь легко подменить живой контакт с реальностью набором ясных императивов, которые терапия якобы должна гарантировать. Например, идея ориентации на потребности — всего лишь идея; потребности — тоже слова. Мы пользуемся ими как некоторыми рабочими понятиями и функциями.

Анатолий Вассерман однажды сказал: человек всегда руководствуется своими потребностями; другое дело, что он не всегда знает, чего хочет. Это важное уточнение для разговора о контакте.

Философские противоречия могут быть источником развития, но в гештальт-терапии есть и такие противоречия, которые, на мой взгляд, заметно тормозят её развитие. Одно из них связано с историей возникновения гештальт-терапии и историей её дальнейшего существования.

Когда Перлз написал «Ego, голод и агрессия», в предисловии к изданию 1945 года он коротко объяснил, зачем написал эту книгу. В настоящее время существует много различных психологий; каждая из них хотя бы отчасти права. Но каждая психологическая школа считает себя единственно правоверной. Терапевты и будущие профессора психологии изучают множество школ и учителей, но слишком мало делается для их объединения. Перлз пытался показать, что кое-что в этом направлении можно и нужно сделать.

В этой книге он соединял влияние Курта Левина, Райха и других авторов. Однако затем гештальт-терапия сама развивалась как одна из отдельных школ. Например, когда в работе появляется симптом, почти любой гештальт-терапевт прежде всего пытается понять, какую задачу этот симптом выполняет в жизни человека. Но в некоторых теоретических построениях симптом объявляется понятием, принадлежащим психоанализу: будто бы психоаналитики имеют к нему отношение, а гештальтисты — нет. Здесь возникает определённый схизис.

Есть Эрвинг Полстер, написавший «Обитание человека», — и эта книга, по мнению некоторых, имеет мало общего с собственно гештальт-терапией. Есть Исадор Фром, говоривший о гештальтистах и «дочерях просветления», — и это тоже можно рассматривать как его личные философские и теологические идеи. Нет прямого совпадения и между «Ego, голодом и агрессией» и «Гештальт-терапией» Перлза, Хефферлайна и Гудмана.

Подход, исходной задачей которого были систематизация, интеграция и объединение, оказался настолько раздроблен, что мы не всегда понимаем, что считать гештальт-терапией, а что — нет. Возможно, для этого нужно лучше разбираться в психоанализе. Но и психоанализ не является единым: есть классический психоанализ и множество направлений его развития, между которыми порой больше различий, чем между так называемым психоаналитическим направлением гештальт-терапии и отдельными психоаналитическими школами.

Некоторые терапевты называют себя одновременно психоаналитиками и гештальт-терапевтами и не видят в этом противоречия. Возможно, само это обстоятельство требует не немедленного выбора одной идентичности, а более внимательного размышления.

Изначально гештальт-терапия была методом лечения. Но она не ограничилась только терапией. В этом контексте важно вернуться к одному из базовых для неё понятий — к контактной границе организма и среды. Возможно, человеку с естественно-научным образованием это легче видеть: контактные границы наблюдаются на разных уровнях, в том числе на клеточном уровне под микроскопом, в процессе дыхания и в различных нарушениях этих процессов.

Все дискуссии о норме и патологии в каком-то смысле начинаются со слов, но терапия возникает из наблюдения за нарушением. По нарушению мы экстраполируем норму. Можно говорить о нарушениях способности к контакту, о нарушении контактной границы. В биологии есть множество примеров болезней накопления, и в таких случаях можно размышлять о том, какую функцию выполняет симптом, как повторяются симптомы и как восстанавливаются нормальные метаболические процессы. Если это и не высокая философия, то именно это наиболее приближено к практике.

Уникальность гештальт-терапии, вероятно, как раз в том, что с самого начала Перлз и Гудман указывали на связь психологического процесса с действием, ориентировкой и последующим сворачиванием действия в автоматизм. Гальперин не занимался физиологией, но в своих экспериментах по этапному формированию он рассматривал, как психологический процесс переходит от исходного действия — ориентировочного, психического — к свёрнутому психологическому автоматизму.

Вопрос в том, занимаемся ли мы здесь физиологией и есть ли у нас основания полностью отделять эту область от медицины. Если в рамках этого знания психологическое и физиологическое оказываются принципиально разделёнными, тогда нам нечего делать с медициной. Если мы не принимаем идеи Рестандента о том, что психологические процессы — те же физиологические процессы, только доступные сознанию, то различия становятся непреодолимыми. Тогда, если мне нужна медицинская помощь и я болею, я пойду лечиться.

Это и есть реальное противопоставление психологического и физиологического. В нашей культуре, пожалуй, одно из главных отличий — противопоставление тела и психики. А мы сейчас пришли именно к этому: противопоставили их и, по сути, обрубили на корню то, на чём растём. Это ужасная история.

Мы разговариваем на меняющейся почве, и здесь всё меняется. Просто надо по-разному смотреть. Даже если мы, психологи, говорим о различии, это нормально. Но если я прихожу к доктору и говорю: «Доктор, что-то у меня, знаете, не работает творческое…»