Противоречия Гештальт-Терапии. Круглый стол. ЧАСТЬ 1

Вообще-то мы мыслим понятие противоречия. В гештальт-терапии оно сталкивается с формальной логикой, где противоречие связано со взаимоисключающими действиями, и с диалектической логикой, в которой противоречие является источником развития.

Для меня здесь важна метафора Кёльнского собора. По преданию, он не может быть окончательно построен, иначе рухнет город Кёльн; собор должен всегда достраиваться. В этом смысле гештальт-терапия — такой перманентно достраиваемый собор, в котором неизбежно будут присутствовать регулирующие противоречия.

Но есть и непродуктивные противоречия: те, что возникают из недопонимания, неясности, неартикулированности. Мне хотелось бы, чтобы разговор шел в сторону различения этих вещей: прояснять то, что можно прояснить, и не примирять противоречия, которые действительно существуют и служат толчком к развитию теоретической или практической мысли.

Когда я думал об этом круглом столе, я думал о противоречиях в самом духе гештальт-терапии и о противоречиях между этим духом и практикой, которой мы занимаемся как психотерапевты. Самое простое, что приходит в голову, — сеттинг терапевтической сессии. Он противоречит спонтанному самовыражению, следованию за своими чувствами и той близости, к которой мы стремимся. Мы все это декларируем, но одновременно устанавливаем достаточно четкие границы и правила взаимодействия с клиентами.

Еще одно большое противоречие — между организмической потребностью и принципом «здесь и сейчас» культуры вообще. Наша культура ориентирована не на «здесь и сейчас», а на завтра и послезавтра: на необходимость откладывать свои потребности, делать то, чего в данный момент не хочется. Детям приходится сидеть за партой в школе, чтобы потом когда-нибудь начать что-то производить. А гештальт-терапия как будто выступает против всего этого. В 1950-е годы это было вызовом, отвечавшим духу времени. Но как гештальт-терапия отвечает на вызовы нынешнего времени? Каковы сегодня противоречия между гештальт-теорией, гештальт-терапией и духом нашей эпохи?

Мне было бы интересно, если бы за время круглого стола мы смогли выкристаллизовать эти вопросы, противоречия и болезненные точки на границе контакта гештальт-теории, гештальт-терапии и культуры, которая пока вообще не имеет отношения к гештальт-терапии. В чем мы соприкасаемся с окружающим миром не по-гештальтистски? Какое напряжение возникает в этих местах?

Когда я думаю о противоречиях гештальт-терапии, первое, что возникает, — отношение к переживанию. Вчера Олег замечательно говорил, цитируя Мчедлишвили, о страдании как о вещи, которая может привести к красоте. Но люди вообще не любят страдать; мы тоже не очень любим это, когда нас припекает. Для меня всегда есть противоречие в том, что клиент приходит и не хочет страдать, а я как-то соблазняю его на переживание. Это непростая ситуация.

Есть противоречие между разными линиями в литературе и в самой практике. В одной традиции в центре внимания находится организмическая потребность: если есть возбуждение, оно должно быть замечено и получить возможность двигаться дальше. В другой — в центре оказываются контакт, контактная граница, отношения, и тогда создается более полнокровная картина. В терапии, как и в социальной жизни, всегда есть определенные условия, которые нельзя просто игнорировать.

Есть и другое противоречие: терапевты часто телеологичны. У них есть представление о том, что хорошо и что плохо, о том, как должны выражаться чувства и каким должен быть контакт. За этим стоит определенная модель человека и некая цель, хотя она не всегда проговаривается. Иногда, стремясь обрести методологические основания и снять противоречия, начинают писать очень гладкие тексты, похожие на психодинамические. Тогда сглаживается контраст между психодинамическим анализом и гештальтом.

В гештальт-публикациях вполне встречается тема внутреннего конфликта. В результате можно оказаться в области понятий, связанных с психодинамическим анализом, от которого гештальт-терапия во многом отталкивалась. Мне, напротив, было бы интересно обострять эти различия: если говорить о зоне конфликта, то важно не превращать ее в обыденность и не сглаживать контраст.

Противоречие — это не просто разница описаний. Есть разные описания, разные мифы — научные, религиозные, терапевтические, мировоззренческие. Важно, что при этом происходит. В конечном счете психическая активность во многом направлена на то, чтобы обосновать и оправдать поведение человека. Если человек успешно объясняет и описывает свое поведение, его считают нормальным; если он не может объяснить, почему что-то сделал, его могут счесть сумасшедшим. Но это лишь атрибуции.

Противоречия гештальт-терапии имеют то же свойство: они проходят через жизнь. Бывают странные практические предложения. Например, если клиент ходит к терапевту два года, он мог бы на соответствующую сумму взять для терапевта какой-то товар в кредит и затем оплачивать кредит частями. «А что тут такого?» — спрашивает человек. Формально он ведь все оплатит. Но есть вещи, которые противоречат духу.

Самое серьезное противоречие — попытка приспособить гештальт к государству, встроить его в определенные рамки: «Мы как все, все нормально сделали». Это противоречие между духом и подчиненностью. Дух не может быть подчинен.

При этом не существует одной конкретной гештальт-терапии. Есть некоторые доминирующие современные варианты, которые говорят о ценностях и порой утверждают, что другой вариант — уже не гештальт-терапия. С точки зрения духа это особенно забавно: речь идет о разных духах, которые задают разные ориентиры, опираются на разные теории и философские основания.

Если мы называем все это просто гештальт-терапией, получается, что один автор пишет одно, а другой — другое. Но это разные понимания. Допустим, человек сообщает о напряжении в ситуации. В одной идеологической линии оно будет пониматься как следствие того, что человек недостаточно энергично поддерживает свое раздражение, свою агрессию и поэтому оказался в этой ситуации. Тогда ему нужно двигаться, восстанавливать собственную структуру — и все будет хорошо. В другой линии та же ситуация будет пониматься иначе. Полезно удерживать в виду оба контекста.

Здесь нужна смелость ясно излагать свои слова, идеи и позиции, а не прятаться за неясностью. Было бы хорошо определить, в чем состоит этот дух, потому что часто оказывается, что для разных терапевтов он разный.

Философское мировоззрение гештальт-терапевта очень сильно определяет его практическую работу, даже если он не любит произносить философские слова. Можно писать о диалоге, но при ближайшем рассмотрении обнаружить нечто, совершенно несовместимое с Бубером. С феноменологией тоже не все ясно.

Некоторые феноменологи, например Бинсвангер, говорят, что недопустимо рассуждать о проекциях: есть мир клиента, который мы должны воспринимать, и кто мы такие, чтобы утверждать, будто его восприятие искажено? У терапевта нет на это права. Это один вариант феноменологического подхода.

Но Мамардашвили, хотя он и не был гештальт-терапевтом, утверждал, что феноменология вовсе не означает невозможность познания. Это борьба со штампами. Нужно чуть приостановиться, перестать воспроизводить штампы и посмотреть свежим взглядом — не потому, что познание невозможно, а потому, что так можно прийти к истинному познанию. Поэтому люди, называющие себя феноменологами, могут работать совершенно по-разному.

Тот, кто говорит: «Кто мы такие, чтобы судить о чем-то?» — с одной стороны, занимает ультрафеноменологическую позицию, а с другой — оказывается в парадигме, где терапевт и клиент остаются одиноки. Терапевт, конечно, не скажет клиенту прямо: «Я думаю, что это не так», — и тем самым лишает себя ряда терапевтических возможностей. В каком-то смысле он начинает работать так же одиноко, как в классическом психоанализе: не на кушетке, а сидя напротив, но все равно сохраняя дистанцию по отношению к внутреннему миру клиента.

Для меня это противоречие между формами существования многих гештальтистских действий, обсуждений и отношений — и их духом. Разговор о словах необходим, потому что за словами стоят модели человека. Но модель человека тоже абстрактна: можно говорить о десяти людях в типовой ситуации, а можно иметь дело с человеком в уникальной ситуации, здесь и сейчас.

Обсуждение начинается с вопроса о том, что раз в несколько лет нужно заполнять бумаги, подтверждая членство в Европейской ассоциации гештальт-терапии.

Безусловно, фигура существует только на фоне; нельзя рассматривать её вне фона. Но всё равно нужно иметь некоторое представление о том, с кем мы работаем. Можно смотреть на человека через ситуацию, через вещи, через действие, которое происходит сейчас, происходило минуту назад и последует за ним. Если я ничего не понимаю о ситуации, я понимаю лишь некоторое представление о человеке. Однако ситуация имеет своё специфическое содержание, и психолог работает не только с сознанием. Можно говорить о последовательностях действий, как о кино, и тогда тоже будут видны совпадения и противоречия.

Формы материальной культуры без человека не являются полноценными: восприятие не существует само по себе, оно всегда кому-то принадлежит. Формы культуры связаны с сознанием человека. Здесь возникает диалектическое понимание полноты. Люди, не принимающие диалектику, часто относят подобные представления к перфекционизму. Само слово «перфекционизм» многих раздражает, его пытаются избегать.

Хотелось бы перейти к более короткому и практическому кругу обсуждения, хотя это непросто: разговор сразу углубляется на философский уровень. Не обязательно оставаться только в теоретическом материале и споре. Вопрос в том, какой практический выход каждый видит для себя.

Гештальт-терапия иногда понимается как философия жизни, как уже готовое знание о том, как лучше жить. В этом есть некоторое подмигивание: вы, конечно, решаете сами, но мы-то знаем. Можно даже сказать, что гештальт — это будущее России, в противовес прошлому, которое строилось после девяностых. Но такое утверждение нужно уметь серьёзно аргументировать.

Когда мы говорим «гештальт-терапия», до сих пор не очень понятно, что именно имеется в виду. Где-то это Перлз и Гудман, а где-то люди ходят голыми и тоже называют это гештальт-терапией. Поэтому важно понять, что это за дух и о чём именно мы говорим. В шестидесятые многие ходили голыми, потом перестали, хотя некоторые продолжают и сейчас. Тогда это было, в частности, и протестом против суровой погоды, и следствием плохих наркотиков.

Если переходить к более практическим соображениям, то в последнее время в клинике особенно заметно противоречие между диагностикой и нашим пониманием процесса. Часто звучит критика: как можно ставить диагноз в гештальт-терапии, ведь это полный абсурд? Мы будто бы теряем процесс и отказываемся от ценностей, которые прежде отстаивали.

Но для меня здесь нет противоречия. И в диагностике, и в процессуальном понимании есть опорные точки. То, что часто заявляют как противоречие, вполне может быть интегрировано в непосредственные практические представления и стать опорой. Возможно, это не внутреннее противоречие, а моё противоречие с теми, кто считает иначе.

Запрещать себе диагностировать — вот что было бы противоречием духу гештальт-терапии. Хочешь диагностировать — диагностируй, не хочешь — не диагностируй. Нравится накладывать руки — пожалуйста. Противоречие возникает, когда это запрещают. Нельзя управлять мнением других, но говорить друг с другом необходимо. Если с клиентом возникает конфликт, с ним нужно пытаться работать, а не вводить запреты.

Вместе с тем нельзя терять смысл действий за названием метода. Иногда появляется название, а затем под него создаётся теория всего — для себя, для своего клиента, для любых предсказаний. Несколько слов начинают объяснять всё, и тогда будто бы теряется сам дух остального. Можно ограничивать употребление таких слов — ничего страшного. Важно различать методику, форму и то, каковы эти формы.

Иначе мы отказываемся учиться у концепций, в которых есть гештальт-подход как философия, как методология и как приложение методологии к психотерапии или коммуникации. При этом и запрет на запреты тоже становится запретом. Когда кто-то говорит: «Я хочу запрещать», — нельзя просто ответить, что и это запрещено.

В гештальт-терапии изначально присутствует уважение к противоречиям. Поэтому вопрос скорее в контексте, в котором противоречия могут существовать вместе. Изначально, кажется, пытались строить схемы, предполагающие не пережёвывание и не некритичное восприятие проекта таким, какой он есть. Но в самой этой идее тоже заложено противоречие: требование не проглатывать проект само по себе становится чем-то, что нельзя просто принять без остатка.

Есть некоторая система знаний, которую в том или ином варианте передают дальше, и в этом тоже много противоречий. Долгое время гештальт-терапия существовала как набор поименованных версий: институт Хломова, институт Долгополова. Эти гештальт-терапии различны. Когда на конференциях встречаются представители таких школ, противоречия между ними сразу становятся заметны.

Наконец, противоречие заложено в самом понятии творческой приспособленности. Что такое творческое приспособление? Гештальт-терапия разрабатывала динамичное отношение к разнообразным творческим процессам и профессиям. Но творчество предполагает некоторую единственность: чем более творческий процесс, тем сильнее он готов бороться за собственную уникальность и страдать в этом одиночестве. Если же он начинает приспосабливаться, то в предельном случае платит за это меньшей творческостью, потому что приспосабливается и примиряется с некоторой системой.