Интеграция и ассимиляция в гештальт-терапии

Елена Черепкова, я писатель-чародей. Когда-то изучала психиатрическую реабилитацию. Мы с Ириной вели здесь группу вместе и решили продолжить, ассимилировать опыт ведения группы в виде лекции.

Сегодня мы будем говорить о нескольких понятиях, которые нам хотелось бы осветить, и начнем с ассимиляции, потому что это действительно важная вещь. Коллеги уже упоминали цикл контакта: преконтакт, контактирование и, кажется, немного — фулл-контакт.

Преконтакт — это фаза ориентировки, когда мы оглядываемся, осматриваемся, обнаруживаем себя и других. Главное — мы обнаруживаем собственные потребности, желания, интенции, движения. Фаза контактирования — это поиск в среде возможных способов удовлетворить обнаруженные потребности. Фулл-контакт — момент, когда мы приступаем к их удовлетворению, находим и берем в среде то, что нам нужно.

В пищевой метафоре фулл-контакт — это момент, когда я ем яблоко и постепенно граница между мной и яблоком теряется. А когда яблоко уже съедено, но его вкус еще остается во рту, начинается переход к ассимиляции.

Мы, конечно, не яблоки, но тоже нужны друг другу для чего-то. Поэтому фулл-контакт можно описать как прямой контакт с человеком, от которого мне что-то нужно. На какой-то момент я могу даже потерять ощущение границ. Вспомните эксперимент на лекции Жени и Леши: они держали ладони и говорили, что через некоторое время может возникнуть момент, когда теряется ощущение, где моя рука, а где твоя. Переход к ассимиляции — это момент, когда я заново обнаруживаю границу своей ладони, немного отдаляюсь, вновь ощущаю себя отдельным и начинаю вспоминать, что только что произошло, что было в этом контакте.

На интенсиве, в группе, мы с этим сталкиваемся раз за разом. Как будто я уже что-то получил, что-то сделал — и сразу возникает желание двигаться дальше: все случилось, поехали. Но для ассимиляции нужно самое важное: кусочек времени и внимания, чтобы побыть с тем, что произошло, и с тем ответом, который я получил от людей.

Ассимиляцию, особенно на интенсивах, часто путают с прощанием. Но это совершенно разные вещи. Прощание — социальный ритуал, то, как люди расстаются; этим мы будем заниматься завтра. А сейчас есть возможность посмотреть на опыт, который уже произошел, и на то, как он на нас повлиял.

Мы подумали еще о количестве интенсивов, которых здесь, кажется, очень много. И рискну предположить, что многие приехали сюда с тяжелым фоном: за последний год у всех происходило много большого. Кто-то переезжал, кто-то оставался, но изменения все равно были. Многие из них еще не ассимилированы: у кого-то они продолжаются, у кого-то были настолько велики, что на их ассимиляцию нужно много времени.

Дальше мы будем говорить о стыде и идентичности. Мне кажется, для многих сам интенсив может быть местом, где хорошо бы ассимилировать вообще то, что произошло после прошлого лета. Есть более широкий процесс, в котором мы все находимся, и он тоже влияет на возможное переживание стыда.

Хочу сделать маленькое отступление. Лекция на интенсиве — не то же самое, что абстрактная лекция перед собравшимися людьми, и даже не то же самое, что лекция на базовом курсе. Когда я сижу здесь перед вами, у меня есть идеи и представления, но, глядя на вас, я все равно немного меняюсь. Я говорю не совсем теми формулировками, которые заранее придумала. Вы на меня влияете, и это хорошо. Ведь, читая лекцию, я тоже претендую на то, чтобы как-то повлиять на вас.

Поэтому наша лекция не будет академической. Я очень уважаю коллег, которые умеют сохранять большое количество ссылок и всего прочего, но этого у нас не будет. Мы будем говорить довольно сбивчиво, однако постараемся связать феномены нашей с вами жизни с некоторыми теоретическими положениями. Наша цель не просто выгрузить информацию, а обозначить переживания, придать им форму, чтобы их можно было лучше ассимилировать.

Я говорю это потому, что слышала в группах разное: кто-то был доволен лекциями, кто-то нет, и как будто есть ожидание большей академичности. Мне неловко делать вид, что я не знаю об этом ожидании, хотя дать этого не смогу. Этой лекцией можно пользоваться не как набором знаний, а как попыткой обозначить какие-то переживания и поместить их в форму.

Когда мы говорим о стыде, с моей стороны было бы глупо игнорировать собственные ощущения. Наоборот, я буду на них опираться. В моей голове стыд довольно крепко связан с ассимиляцией. Фаза ассимиляции позволяет проживать жизнь как непрерывную цепь событий, а не как отдельные случаи, которые когда-то и где-то произошли. Она формирует функцию Personality, представление о себе, идентичность.

Стыд — очень сильное переживание. Здесь мне важно выделить один его аспект: стыд маркирует разрыв или угрозу разрыва в моем представлении о себе. Когда моя жизнь резко меняется, стыд часто связан с тем, что я утрачиваю привычный контекст, привычное представление о себе.

Я, например, делаю здесь что-то новое, но могу опираться на опыт и на лекции, которые читала когда-то. Это большая опора. Если же воспринимать стыд только как препятствие и пытаться его проломить, пройти через него, я потрачу очень много сил. А можно на стыд опираться: он маркирует важное место, где я обнаруживаю, что я еще какая-то, не всегда себе известная.

Обычно я обнаруживаю себя как лектора, и это привычная идентичность. А вот переехала я в Вильнюс, не знаю языка, ничего не знаю, люди смотрят на меня не очень доброжелательно — и это тоже новая идентичность. Кто я здесь, где я, как мне в этом обживаться? Это может сопровождаться стыдом.

В работе с клиентами часто не очень понятно, чего именно человек стыдится. Нельзя просто сказать: «Я стыжусь того, что не знаю языка». Возможно, нет внутреннего голоса, который меня за это ругает. Здесь важно опереться на что-то простое: стыд маркирует, что я обнаруживаю себя еще каким-то. Возможно, это точка, где нужно остановиться, переварить и присвоить этот опыт, не пугаться его и не замирать.

От стыда часто хочется сбежать, остановиться, заморозиться, сделать вид, что ничего нет. Многие так его боятся, что им трудно даже заметить это чувство. Я помню момент в личной терапии, когда впервые обнаружила для себя, что оно вообще есть и переживается вот здесь. И по клиентам вижу: это сложное чувство, которое многие не умеют называть и замечать. Тем более мало кто переживает его как что-то полезное. Обычно кажется, что от него нужно немедленно избавиться, в идеале — перестать стыдиться раз и навсегда. Но это невозможно.

Когда Алена вчера говорила о свободе как о чем-то человеческом, я подумала, что стыд тоже очень человеческий. Отсутствие стыда, возможно, было бы некоторым расчеловечиванием. Стыд — признак того, что мы уязвимы, что нам важны социальные связи, что нам не все равно, что о нас думают другие. Это важно и для идентичности, и для социального контакта.

Стыд также маркирует ситуацию, когда я оказываюсь один в социальном пространстве. Не в тоскливом одиночестве, а именно в отдельности, в некоторой выставленности. Как в поговорке: «Все люди как люди, а я как...» Это переживание, что я ни до кого не могу дотянуться. Оно часто возникает, когда я сделал для себя что-то действительно новое.

В группе мы с этим тоже сталкиваемся. Как гештальт-терапевты, мы стараемся поддерживать новый опыт. Человек делает в группе какой-то шаг, и этому месту хорошо бы уделить время. Группа может не заметить, что он произвел для себя нечто новое. Вроде бы уже все произошло, ему дали время, он поплакал, но между ним и группой остается какой-то зазор. Не всегда легко обнаружить в нем стыд. А если он обнаруживается, то это особенно неловко: стыд — стыдное чувство, и само его признание может восприниматься как свидетельство того, что я уже сделал что-то плохое.

Если дать этому время и немного побыть в стыде, может обнаружиться желание услышать что-то от других людей: «И как я тебе после этого?» Часто группа из желания поддержать говорит: «Ты вообще-то молодец», «Да нет, с тобой все в порядке». Но это может звучать насильственно, как будто человек неправильно себя чувствует: «Ты не такой, каким себя переживаешь, ты на самом деле хороший». Вроде бы сказали что-то хорошее, а восстановления не происходит — получается некоторое замазывание.

Гораздо легче опереться, когда мне говорят: «Я вижу, что тебе сейчас непросто». Просто: «Я тебя вижу». Иногда этого достаточно, и это уже очень много. Если мне знакомы такие переживания, можно сказать: «Со мной случалось что-то похожее. Я не знаю, точно ли это так же, как у тебя, но я узнаю это переживание». Тогда я оказываюсь не совсем один, а с кем-то, и становится проще.

Важно не передвигать человека из этой точки, а остаться с ним, расспрашивать, чего именно он стыдится и как это переживает, доброжелательно и не спеша. Сам опыт, что кто-то остается со мной, когда мне стыдно, разговаривает со мной и не бросает меня в этом переживании, может быть целебным.

Если стыд — это прореха в идентичности, место, где я сделал или обнаружил в себе что-то, что пока плохо могу переварить, то помощь в том, чтобы оставаться в этой точке и переваривать себя такого, становится помощью в интеграции. Да, я могу быть таким. В целом люди могут это выдерживать, могут переносить меня таким. Иногда терапевту важно прямо сказать: такое бывает — и со мной, и с другими людьми. А иногда важнее медленно оставаться рядом и помогать этому опыту встроиться.

Поддерживая стыдливого клиента, можно спросить: что нового сейчас с тобой происходит? В чем новизна твоего опыта? Можно спросить, бывало ли с ним такое раньше. Обращение к прошлому опыту здесь требует осторожности, но оно может помочь увидеть, что именно сейчас оказалось новым и непривычным.

Ассимиляция травматического опыта обычно требует долгой работы. Со временем влияние этой болезненной «дырочки» действительно сильно снижается, но до конца она никуда не денется. Это то, что составляет меня и мой опыт; не плохое и не хорошее, а просто я. В сущности, задача психотерапии — сделать жизнь немного более своей. Мы не можем изменить жизнь наших пациентов: что-то большее они могут сделать только сами, без нас. Но мы можем помочь им присвоить свою жизнь. Вот это и есть ассимиляция.

Может показаться, что мы призываем только сидеть и ассимилировать, ничего нового не делая. Но, если говорить про весь цикл интенсива, в его основе действительно лежит ассимиляция. С другой стороны, эти двадцать три месяца — вполне достаточное время для контакта. На это можно смотреть как на возможность и сделать что-то новое, и ассимилировать опыт. Если я уже много всего наделал — ассимилировать. И тому, и другому вполне может найтись место и внимание. Более того, для многих людей ассимиляция оказывается очень новым опытом: осознанная ассимиляция, понимание того, как это — сидеть самому в этом свете.

Если говорить о стыде, то в рамках интенсива и того опыта, который вы здесь проживаете, любые изменения неизбежно связаны со стыдом. Нельзя измениться, не прожив некоторый стыд. Чтобы измениться, мне нужно обнаружить в себе какую-то новизну, присвоить какой-то новый кусочек себя. Например, я думала, что очень трусливая и никогда ни на что не решаюсь, а тут решилась прочитать лекцию. Это нужно как-то себе присвоить. И в этом всегда будет кусочек стыда, даже если, в общем, пока неплохо получается.

Стыд неизбежен при любых изменениях, в том числе и хороших. Тем более мы можем обнаружить в себе что-то не очень приятное, что старательно не замечали раньше. Я, например, многое узнала о себе благодаря опыту групповой терапии — и не только приятное. Но неважно, какие это изменения: в этой точке стыд все равно неизбежен. В каком-то смысле он говорит о том, что здесь происходят изменения.

Иногда клиенты жалуются, что ничего нового о себе не узнают, что стыд не помогает, не работает. Порой это связано с невозможностью ассимиляции, которая как раз заблокирована стыдом: невозможно впустить в себя ничего нового. Как будто в заборе есть окошечко, его можно чуть-чуть приоткрыть, но это очень стыдно, очень страшно, и не хватает какой-то внешней поддержки. Если в этом месте быть к себе внимательнее, осознавать происходящее и понемногу приоткрывать это окошко, можно попробовать принять в себя что-то новое, немного поддержать это внутри, попереживать с этим. А потом, может быть, сказать: «Нет, не надо». Но стыд все равно остается важным чувством в месте изменений, в месте того, ради чего мы приходим в терапию.

Стыд часто путают с виной. Эти чувства близки: если стыд маркирует разрыв отношений с социальным пространством, то вина маркирует разрыв или угрозу разрыва каких-то межличностных отношений. Люди часто не завершают отношения и говорят, что делают это из чувства вины. Но рядом может обнаружиться важный кусочек стыда. Если я соглашаюсь на завершение, выхожу из отношений, то отказываюсь от какой-то принадлежности, оказываюсь одна и становлюсь каким-то новым человеком.

Принадлежность — важная часть нашей идентичности. Я чья-то жена, чья-то дочь. Если эти отношения разрываются, моя идентичность меняется. И вопрос «Кто я после этого?» иногда переживается как вина, но, если присмотреться, там может обнаружиться и кусочек стыда — как камешек, застрявший в колесе. Он не дает допустить до сознания этот вопрос: «Кто я теперь?»

Идея совсем избавиться от стыда — это, в общем, мечта стать кем-то вроде социального психопата. Если стыда совсем не будет, ни к чему хорошему это не приведет. Стыд может быть важным регулятором. Если я плохо чувствую свой стыд, то иногда могу делать что-то такое, с последствиями чего я потом не готов справляться. А потом становится плохо: возникает гипервозбуждение, невозможность переварить опыт, не получается даже когнитивно его обработать.

Стыд или смущение могут немного притормаживать. Некоторых они, наоборот, слишком сильно останавливают: когда мы говорим о токсическом стыде, человек оказывается совсем не способен или ему очень сложно рискнуть, попробовать что-то новое. Но возможна и другая крайность: если стыд не чувствуется, можно слишком разогнаться, а потом обнаружить себя в чем-то тяжелом.

Иногда люди движутся к завершению, а конец времени тоже подталкивает: кажется, что терять уже нечего, времени мало, нужно успеть; этих людей мы почти не увидим, поэтому можно рискнуть. Многое может подталкивать нас к поступкам, о которых потом можно пожалеть или столкнуться с чем-то, с чем будет тяжело. А времени на ассимиляцию уже не останется.

Иногда важно остановиться и поговорить. Например, ты сейчас задала вопрос и получила ответ? «Частично». Когда я спрашиваю тебя об этом, я обращаю твое внимание как раз на ассимиляцию: как тебе сейчас? Конечно, часть происходящего усваивается неосознаваемо, бессознательно. Но чем больше я могу назвать свой опыт, тем больше он мне принадлежит, тем больше я им владею.

Ассимиляции помогает проговаривание, называние опыта словами, в том числе в присутствии другого. Это не просто внутренний процесс. Другой нужен еще и для отражения: он узнает меня, знает меня до, видит сейчас и как будто удерживает меня во времени. «Я узнаю: я по-прежнему тот же человек, хотя и немного новый».

Мне кажется, отчасти об этом Маша говорила в своей лекции: наша идентичность берется в контакте с другим. Мы узнаем себя через других. Другой, который видел меня до какого-то момента, прожил со мной что-то и увидел меня после, поддерживает мое ощущение непрерывности: он узнает меня — значит, я тот же самый. Это важная работа, которую мы делаем друг для друга на протяжении всей жизни.