Свобода в гештальт-терапии

10 утра, и мы начинаем. Тема сегодняшней лекции — свобода. Учитывая тему, мне хотелось, как в академической школе, закрыть дверь и больше никого не пускать: просвободились, 10 часов наступило — будьте другими.

Сколько бы я ни читала лекцию на эту тему, я всегда волнуюсь. Свободу очень сложно определять, и каждый раз в новой аудитории приходится находить другие слова, понятия, пробовать согласоваться: что в этом контексте значит свобода? Хорошо, что я давно работаю на интенсиве с разными группами и вижу, как по-разному люди это трактуют и как свобода вдруг проявляется.

Прежде всего хочется сказать, что свободой обладает только человек. Свобода — человеческая роскошь. Быть свободным свойственно только человеку, но человек и обречен быть свободным. Это роскошь, которая дается сложно, усилием и определенной ценой.

Сначала поговорим о мифах свободы: о том, что люди предполагают свободой и какой свободой хотели бы жить. Соотнесем эти мифы с реальностью и увидим, что чаще всего они оказываются фикцией, а в реальности свобода — совсем другая. Попробуем понять, о чем говорят философы, которые всегда задавались этой темой, и что мы сами проживаем в своей жизни.

Понятие свободы существует с античности. Уже тогда рассматривали, что это такое и в чем ее ценность. В античности это была гражданская свобода: свобода гражданина выбирать и быть выбранным, свобода голоса в стране и государстве, к которым ты принадлежишь. В эпоху Просвещения — свобода мыслить, знать, рассуждать, свобода рациональности, возможность определять реальность своим разумом. Для романтизма свобода — это свобода чувств и переживаний, свобода яркой гармонии различных чувств, свобода чувствовать и выражать свои чувства.

В экзистенциализме — философском движении конца XIX и начала XX века, которое стало одной из методологических основ гештальттерапии, — свобода понимается как свобода мыслить, поступать и нести за это ответственность. Понятия в разные времена различались, но удивительно, что каждое поколение словно начинает все сначала. Вроде бы мы опираемся на прежние знания, усваиваем их, но вновь говорим: «Мы за свободу». Кто же скажет, что он не за свободу? Все всех освобождают и сами свободны.

Нас приглашают на тренинги свободы и обещают научить быть свободными. Коллеги зовут на специализацию по зависимостям, чтобы «дать свободу» и освободить от зависимости. Но это абсурд: дать свободу невозможно. Что бы ты ни прочитал и ни узнал, ты можешь обрести свободу рассуждать, свободу знать. Но свобода собственного поступка и предъявления себя всегда остается уникальным, личным и ответственным шагом в собственной жизни.

Это и не такое состояние, которое можно однажды почувствовать, прожить и затем реализовывать всю жизнь. Свободу каждый раз приходится согласовывать и нащупывать: отмечать в себе желание и тенденцию быть свободным, согласовывать это с другими, пробовать чувствовать свободу, жить ею, утверждаться в ней. Ничего здесь нельзя зафиксировать или иметь. Свободу невозможно иметь — свободным можно быть. А если ее невозможно иметь и зафиксировать, ее невозможно и передать.

Первый миф о свободе звучит так: «Я делаю что хочу — значит, я свободен». Если я делаю то, что велит мне инстинкт, природа или идея, если я движим собственной, как мне кажется, целеустремленностью и утверждаю себя, — значит, я свободен. Но это миф. Свобода — не просто возможность делать то, что хочется.

Есть и другой миф: свобода — состояние привлекательное. На самом деле свобода не слишком привлекательна. Это сложное, тяжелое состояние, обремененное массой переживаний, которые постоянно нужно перерабатывать.

Еще один миф: я свободен, когда бунтую. Когда свергаю все, что на меня навалили: ограничения, правила, законы, требования. Я свободный человек и провозглашаю бунт против этого. Но и это миф. Чтобы утверждать себя и как-то появляться в мире, иногда действительно нужен бунт. Как говорили Ролло Мэй и еще раньше Ницше, это может быть переходным периодом: иногда необходимо взбунтоваться против ограничений или хотя бы на них посмотреть. Но бунт — не свобода.

Если я утверждаю ценность бунта, мне постоянно нужен кто-то, с кем я ссорюсь, кого критикую, разрушаю и обесцениваю. Я могу настолько заняться разрушением чужих фундаментов, что перестану создавать собственное. А чтобы что-то создавать и творить, необходимо начать созидать, а не только разрушать и бунтовать. Если забежать немного вперед, свобода — это творчество.

Онтологически свободу инстинктов можно назвать очень детской свободой, свободой трех-пяти лет. Это свобода в аффекте: нужен кто-то, кто контейнирует, утешает, успокаивает, заботится. «Я свободен», но где тот, кто меня сконтейнирует? Где тот, кто даст мне ресурс, поможет со всем справиться?

Бунт — это условно подростковая свобода: ресурсом пользуюсь, а отвечать не хочу. Дайте мне ресурс, я им воспользуюсь, но буду обесценивать и переделывать. Такое бунтарство предполагает использование ресурсов одновременно с их обесцениванием.

Если же мы говорим об экзистенциальном понятии свободы, то речь идет о зрелой свободе, о свободе взрослого человека, который способен отвечать за то, что делает. Свобода всегда подразумевает ответственность — ответственность за авторство собственных поступков. Мои действия, слова и чувства — это не просто то, что я выражаю, а дальше чужая реакция якобы становится только чужой ответственностью. Не так: если я что-то говорю, делаю, утверждаю, я готов встретиться с последствиями своих действий.

Ни тигр, ни табуретка, ни животное, ни предмет не могут создавать себя. А человек обречен себя создавать. Он обречен отвечать среде и всему, что происходит, особенно в такие времена, как сейчас. Впрочем, каждое поколение говорит, что наступили сложные времена. Думаю, иногда люди просто начинают понимать, что в их поколении или их жизни эти сложные времена наступили. Но они всегда были и есть.

В сложные времена и ситуации человек как никогда призван отвечать, совершать выбор и быть свободным в том смысле, что обязан совершить поступок и нести за него ответственность. Он должен понимать, что совершает этот поступок сам: это его ответ на обстоятельства. Свобода — способность делать что-то свое из того, что делают с тобой, отвечать на то, что влияет и детерминирует.

Есть философские движения, которые говорят, что свободы вообще не существует. Человек — существо биологическое, социальное, духовное; можно быть несвободным даже от собственных идей. Но место, где человек становится свободным, — это его способность отвечать на эти детерминанты.

Паскаль говорил, что человек застрял между животным и ангелом. В нас много животного, материального, биологического. Мы рождаемся в определенном теле, определенного пола, тело функционирует, с ним что-то происходит, и мы опираемся на телесность. Мы не можем быть свободны от биологии и биологических законов. Но есть и «ангел» — стремление к духовности. Человек перестает существовать как человек и тогда, когда становится животным, и тогда, когда старается стать ангелом. Человеческое — это всегда целостность, это «и — и»: во мне действуют биологические законы, и во мне есть стремление к духовности.

Свобода, как сказано в известной формуле, — это осознанная необходимость. С одной стороны, свобода состоит в том, что я осознаю свои ограничения. С другой — в том, что пробую открыть возможности внутри этих ограничений. Как я могу ответить на все эти биологические детерминанты?

Помимо биологической детерминации есть историчность. Человек не выбирал, когда родиться, у каких родителей родиться, какого пола родиться. Есть и исторический этап, в котором он оказался. А затем человек осознает, что еще и умрет. Только вроде бы все начало налаживаться: смирился с полом, с историчностью, еще с чем-то — а отсюда еще и придется уходить. Свобода всегда заключена между двумя важными событиями — рождением и смертью.

Как создавать свою жизнь, учитывая историчность, пол, общество, культуру, которой ты принадлежишь и к которой причастен? Как учитывать все это и все-таки быть свободным? Где здесь я?

Мне нравится понимание Сартра: перечислите все эти детерминанты и поймите, что человек — это всегда еще что-то. Именно это «еще что-то» и есть место человеческой свободы. На меня влияет весь этот этап, но я есть еще что-то. Я тот, кто на все это отвечает, и мой ответ уникален. Его невозможно повторить. Можно слышать, знать, видеть, быть свидетелем того, как другие отвечают на вызовы жизни, но в своей жизни придется отвечать самому. Этот ответ на детерминанты и будет моей свободой, ответственностью и уникальностью.

Чтобы сформировать такой ответ, необходим важный экзистенциал — время. Если в жизни происходит что-то, на что я не успеваю взять время, стоит признать: в этот момент я не свободен, это реактивность. Свобода — роскошь взять паузу. Как говорил Ролло Мэй, она наступает в паузе между стимулом и реакцией. Все происходящее вовне, как и происходящее внутри меня, в теле, может быть стимулом. Если я реагирую слишком быстро, большой вопрос, свободен ли я в этом. Свобода — возможность взять паузу и выбрать реакцию.

Еще один миф: свобода — это всегда создавать что-то новое. Не всегда. Новое не обязательно свободно. Я могу быть несвободен от идеи обязательно создать нечто новое, сделать иначе. И тогда важно спросить: соотносится ли то новое, что я сейчас создаю, со средой, местом и ситуацией, в которой я нахожусь?

Например, я сейчас фантазирую, что то, о чем говорю, соотносится с происходящим: вы молчите, смотрите, киваете. Но действительно ли это так? Свобода здесь будет в том, готова ли я встретиться с последствиями, ответить на вопросы и сказать: «Слушайте, я имела в виду вот это, а не то». Тогда можно встретиться и перепроверить.

Человек, с одной стороны, обречен на свободу, а с другой — сильно детерминирован всем происходящим. И он еще вынужден осознавать, как именно детерминирован. Мало жить под влиянием обстоятельств — надо понимать это влияние, осознавать его, завершать усилие формирования какой-то формы, уметь все это описывать.

Поэтому хорошо бы говорить: «Я хочу», а не требовать, чтобы это обязательно было. Когда я говорю: «Мне хочется», я свободна сказать, что этого хочу. Но это не значит, что желаемое будет происходить, и точно не значит, что я могу требовать этого.

Я могу сказать, например, что, наверное, еще минут десять поговорю, а потом войду в состояние, которое мне нравится: самое неприятное для меня — настроиться вначале, а потом вдруг раз — и я читаю час, полтора, два. Поэтому меня можно останавливать: поток идет, но важно замечать, что происходит. А потом, когда уже наконец все уйдут, я обнаружу себя одну в зале.

Знание языка и культуры страны делает нас свободнее в передвижении по ней. Но свобода связана не только со знанием того, как все устроено вокруг, — еще и со знанием себя. Знание себя становится важной основой свободы. Когда я знаю, что было в моем прошлом, и это прошлое вдруг начинает проявляться во мне, я могу сказать: «Ну привет, опять началось». Я знаю, что переживаю, что тревожусь, когда что-то делаю; знаю, как на меня что-то влияет, как влияет атмосферное давление или еще что-то. Знание своей истории, своих корней — все это важно.

И второй важный момент, основание для свободы, — способность к дифференциации. Способность соотноситься: я и среда, я и мир — и различать. Не объединять всех в какую-то массу, а еще иметь способность самому выходить из толпы. Прекрасный русский философ Григорий Померанц говорил, что, в принципе, я маленький человек, и свобода моя мала. Но важная свобода и смелость различаться состоят в том, способен ли я выйти из толпы — не пойти против нее, а именно выйти. Способен ли я взглянуть на ситуацию со стороны, выйти из этой ажитации. В этом будет моя свобода и моя способность.

Третье важное условие свободы — решимость на поступок. Поступок в данном случае действительно отличается от аффективного, реактивного действия. Поступок — это то, за что я буду отвечать. Решиться на поступок — значит рискнуть сделать что-то, хотя я предполагаю, что все может оказаться не так, как я нарисовал себе в голове. И все-таки решиться туда войти.

Я рискую: может быть, реальность не будет такой прекрасной, как я ее себе представляю. Или, наоборот, я все страшно рисую, но решаюсь пойти туда. Вместе с этим нужна готовность пережить, встретиться с шишкой, пережить стыд, пережить что-то, что окажется совсем не таким прекрасным, как мне хотелось бы. Но не откладывать свою жизнь до лучших времен, а жить сейчас, пока это возможно. Вот это и есть свобода.

Но нужен ли мне для этого другой? Конечно, нужен. Как я уже сказала, человек существует социально. Медард Босс говорил, что ко всем данностям человеческого существования — к тому, что человек обречен на свободу, что он детерминирован массой всевозможных законов, что все равно придется встретиться с тем, что что-то закончится и завершится, в том числе и я сам, — есть еще одна данность. В этом мире есть другие люди. И человек как социальное существо должен всегда это учитывать.

Если Сартр говорит, что ад — это другие, то Мамардашвили говорит: нет, ад — это повторяемость. Ад — это когда ты повторяешь одно и то же, когда не можешь разорвать цепочку детерминант, когда ты всегда всего лишь следствие происходящего. Можешь ли ты стать причиной самого себя? Свобода — это когда я создаю свой ответ: создаю и делаю.

С одной стороны, есть искушение стать свободным, отвергнув все детерминанты. А с другой — прикрываться этими детерминантами и говорить: «Ну, это все на меня влияет, я ничего не могу поделать. У меня такое прошлое». Как в анекдоте, когда в газете опубликовано объявление: «Пропала собака, сумка, будь проклята эта страна». В принципе, можно писать такие объявления.

Бахтин говорил о том, где человек теряет свободу. Он вроде бы осознает все эти детерминанты, но, если использует их как алиби, это не свобода. У меня всегда есть алиби: где ты был? Я был где-то. Я был в прошлом, и оно влияет на меня. Я подумал о будущем, я подумал, что передо мной сидит моя мама, или еще что-то. Я всегда где-то, и у меня всегда есть оправдание своим поступкам, реакциям, чувствам. Я говорю: «Это потому, что на меня повлияло то-то».

Это алиби не просто избавляет меня от понимания свободы, оно действительно отдаляет меня от собственной жизни. Можно прожить ее так, всегда находя оправдание тому, почему все происходит именно так. Но зачем?

В самом начале я говорила о том, что разные философы в разные времена по-разному определяли свободу. Я хочу зачитать интересное определение, а потом сказать, когда оно было написано. Один философ приводит притчу: Господь Бог отправляет Адама на землю и говорит, как ему жить. «Не даем мы тебе, Адам, ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность принял ты по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный этими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю».

Это XVI век, Джованни Пико делла Мирандола. Ты создаешь свою жизнь — способен ли ты нести за это ответственность? Ты определяешь место, где будешь жить. Ты соотносишься с теми, кто рядом, не забываешь о законах, которые здесь существуют, но определяешь себя сам.

Если отойти от всех веков и прийти сюда, к нашему интенсиву: свободны ли вы сейчас сидеть здесь? Лучше не спрашивать меня. Но попробовал бы кто-то сказать, что нет. Потому что, если ты не свободен, а хочешь уйти, то встань и уйди. Человек, который приезжает на интенсив и говорит: «Я не свободен здесь быть», — как это? Ты принял решение приехать сюда.

Мы вообще многое из того, что происходит, не выбираем. Но вопрос в том, в чем мой ответ, в чем мой выбор, как я отвечаю. Сидя дома, я принимаю решение приехать на интенсив — мое решение. Приезжая на интенсив, я выбираю эту команду, выбираю людей, ресурсом которых хочу пользоваться. И я свободна устанавливать отношения с этими людьми, свободна говорить им: «Слушай, мне как-то не хочется», «Мне это неуместно», «Я злюсь на это».

Моя свобода в том, могу ли я это сказать, могу ли произнести. Я участвую в этом или не участвую? Степень моей ответственности разная? Конечно, разная. Но я отвечаю за ту форму, за то усилие, благодаря которому мне вообще пришла в голову мысль сюда приехать и здесь быть. В этом свобода выбора: в том, как отвечать, как воспринимать, в тех условиях и рамках, которые существуют.

Свобода вообще невозможна, ее нет, если нет границ. Интенсиву придет конец. Но когда человек переживает, что все рушится, все ценное рухнуло, когда он разочарован во всем, во что верил, в том, чему его учили, когда все как будто летит в тартарары, когда он разочарован в том, чем занимается, разочарован в себе, — часто звучит фраза: «Гештальт не работает». И хочется спросить: «Это кто не работает? Ты не работаешь или кто-то?»

«Не работает, потому что учили: должно работать». Но, когда мы действительно говорим о творчестве, алгоритмов, в общем-то, нет. Здесь снова важно признать степень своей свободы. Кто я в процессе терапии: клиент, терапевт, супервизор, тренер? Я прямо сейчас утверждаю ценность, в которую верю, и создаю ее. А что я для этого делаю?

Может быть, достаточно всего лишь сидеть и слушать того, кто напротив меня. Я больше ничего не могу сделать, но, возможно, именно в этот момент это самое ценное, что я могу сделать: присутствовать, видеть, слушать, интересоваться. Сказать: «Я вообще в такой растерянности, но я очень хотел бы просто быть собой». Как будто это так мало, ведь хочется чего-нибудь грандиозного. Но утверждение ценности происходит в таких маленьких зернышках. Ничего грандиозного, а потом это становится ценным и важным.

Не знаю, буду ли я вспоминать это свое выступление как экзистенциальное. Есть ли в нем что-то ценное? Для меня — да. Потому что я сидела и смотрела на вас. Конечно, сбивалась, конечно, что-то было не так, но мне ценно, что я впервые вот так увидела всех участников интенсива. Это меня трогает, волнует. Я видела, как вы смотрите, и это меняет меня. Что-то происходит с моим волнением и еще с чем-то. Это то, что на самом деле всегда движет человеком.

Это способность выходить за рамки рутины, попробовать рискнуть, выйти за какие-то пределы, разогнать кровь и прочувствовать. Есть в этом риск? Есть тревога? Есть. Если в этом есть тревога, значит, есть какая-то жизнь, открытость, свобода. Вот так. Попробуйте.

Свободы какого? Выбора? Ну конечно, если в этом смысле — бежать за антилопой или нет. Тигр движим инстинктом. Я как человек так рассуждаю, в таких категориях. Я не могу с ним поговорить. Если он не может выйти из старого головного мозга, встретиться со мной и обсудить это, я думаю так. Хорошего вам дня, всего доброго.