Поддержка изменений в терапевтической ситуации

Доброе утро! Поздравляю вас с началом второго семестра. Мы сегодня начинаем в десять часов, как белые люди, так что всё хорошо.

Сейчас у нас своего рода середина процесса, промежуточный узел. И сегодняшнюю лекцию я хочу посвятить тому, как поддерживать изменения в терапевтической ситуации. Это всегда сложно и не всегда понятно. Пока я размышляла об этом, я вспомнила понятие зоны ближайшего развития из советской психологии. Здесь есть что-то близкое: мир как будто кувыркается, привычные ориентиры теряются, и нужно каким-то образом это прожить.

В терапевтических ситуациях довольно часто возникает то, что мы называем тупиком или застоем. Это бывает и в длительной работе, и в более краткосрочной. Тупик, я думаю, знаком всем: и терапевтам, и клиентам. Это неприятное место. Терапевт может напрягаться, съёживаться, хотеть встряхнуть ситуацию. Остаётся осадок: что-то не удаётся, что-то не движется, я недостаточно чувствителен или недостаточно деятелен. Для клиента это тоже неприятно: он ходит к терапевту с надеждами, а они как будто бьются обо что-то.

Очень часто в такой ситуации возникает слово «сопротивление». Вы его помните. Я хочу построить эту лекцию как сочетание практических и этических моментов. В некоторых местах я буду повторяться и ходить кругами: когда я готовилась, то поняла, что некоторые вещи полезно услышать два или три раза.

Понятие сопротивления пришло к нам из психоанализа. Как часто бывает, когда термин переносят из одного контекста в другой, его приходится заново осмыслять. В психоаналитической традиции сопротивление понимается как механизм, препятствующий осознанию клиентом вытесненного материала и тем самым мешающий аналитической работе.

Но если мы не будем сидеть на двух стульях и признаем, что наше теоретическое основание отличается от психоаналитического, то центральным для нас окажется понятие контакта. За рубежом примерно в 1990-е годы развернулась интенсивная дискуссия о том, насколько правомерно использовать слово «сопротивление» в гештальт-терапии. Психоаналитику понятно, чему сопротивляется клиент, а гештальт-терапевту приходится задавать другой вопрос: чему именно сопротивляется человек, если речь идёт о контакте?

Сопротивляется ли клиент контакту, когда находится в тупике? Сохраняется ли контакт? На самом деле мы видим, что и в тупике контакт сохраняется, хотя меняется его форма. Если клиент резко отвернулся, повысил голос, замолчал или перестал отвечать, это не значит, что контакта нет. Контакт есть, но его форма сейчас изменилась.

Можно вспомнить и другие понятия: прерывание контакта, интроекция, проекция, конфлюэнция. Но это уже в некотором смысле философский вопрос: прерывается ли контакт вообще? Мы, исходя из того, что наше бытие не прервано, можем сказать, что сам контакт не исчезает даже в таких условиях. Прерывается или меняется его форма. Это отдельная большая тема, и сейчас я не буду уходить в неё глубоко.

Я хочу пригласить ваше внимание к тому, что в момент тупика разворачивается очень богатая феноменология и множество процессов контактирования. Мы можем описывать их через модальности контакта. Это не только проекция, интроекция и всё прочее. Если напрячь наш гештальт-язык, мы увидим: мы смотрим, слышим, чувствуем, делаем, представляем, фантазируем; приближаемся и отвлекаемся, выпрямляемся, оседаем, разваливаемся в кресле. В этот момент происходит очень многое.

И это важный технический инструмент: мы можем пригласить терапевта обратить внимание на те операции контакта, которые разворачиваются в тупике между ним и клиентом. Изучить подробнее взаимодействие, происходящее в этом пространстве, — то, как они движутся друг к другу и друг от друга.

Интерес к таким тонким нюансам контакта характерен не только для гештальт-терапевтов. Например, психоаналитик Ромео Сидон, автор статьи «Работа с симбиотизацией», пишет: «Если непонятно, с чем мы имеем дело — с процессом слияния или с процессом сепарации, — то нам стоит думать об установлении контакта». Это интересно: он тоже возвращает нас к ситуации, в которой непонятно, что происходит, где есть спутанность и недостаточная дифференциация. И предлагает исследовать именно контакт.

Теперь два лирических отступления. Во-первых, мне хочется сказать, что в тупике есть и что-то хорошее — чтобы не создавалось ощущения, будто это только плохое место. Эмоционально там действительно бывает трудно, но важно иметь опору, чтобы это выдерживать.

Человек всегда вступает в контакт, и изменение модальности контакта — уже важное событие. Терапевт может почувствовать нечто, что клиент сумел ему передать: страх, уязвимость, напряжение. Когда клиент приходит, ему важно передать своё состояние. И если терапевт рядом с ним начинает чувствовать страх или уязвимость, это может означать, что нечто действительно удалось передать.

Даже если терапевт говорит: «Я ничего не чувствую рядом с этим клиентом», — это тоже чувствительность. Если бы вы ничего не чувствовали и не знали об этом, вы не смогли бы сказать, что ничего не чувствуете. А здесь вы уловили это состояние. Оно происходит рядом с клиентом и может иметь к нему отношение. Возможно, клиент в какие-то моменты своей жизни или прямо сейчас тоже ничего не чувствует. Поэтому важно осмыслять эти моменты и говорить о различных формах чувствительности.

Второе отступление связано с опытом. Тупик сложен, и терапевт часто пытается снизить свою тревогу, быстрее изменить состояние клиента: предложить быстрый эксперимент, что-то сделать. Иногда терапевт как будто предполагает, что, если поведение клиента изменится, всё будет хорошо: клиент станет более партнёрским, спокойным, самостоятельным, и ситуация наладится. Тогда и терапевту не придётся чувствовать себя беспомощным или бессильным.

Но парадокс в том, что мы не работаем с поведением как таковым. Такие действия часто предназначены не столько клиенту, сколько самому терапевту — чтобы ему стало легче, чтобы он мог выйти из этой трудной ситуации. А нам предстоит в ней задержаться. Вместо того чтобы менять поведение, нужно попытаться открыть, как именно эта сложность возникает.

Важно не забывать: изменения происходят не тогда, когда мы пытаемся что-то изменить. Они происходят тогда, когда мы начинаем понимать то, чего прежде не понимали.

Представьте, клиент говорит терапевту: «Ты ничтожный терапевт. Ты ничего не понимаешь. Ты задаёшь мне какие-то вопросы — к чему это всё?» Это неприятно. Но если мы задержимся в этом и не будем стараться срочно сделать клиента довольным, воспитанным и послушным, то сможем спросить: «Хорошо, я для тебя ничтожный, мои вопросы плохие. Что это тебе даёт? Куда ты тогда попадаешь? Какая возможность у тебя появляется, если я, как терапевт, оказываюсь рядом с тобой не таким?»

Здесь терапевт не отказывается от себя и не соглашается с оценкой тотально. Но он пропускает эту ситуацию через себя, признаёт, что такое восприятие возможно и что оно для клиента важно. И тогда открывается следующая дверь: у клиента появляется возможность увидеть, что даёт ему это поведение.

Например, клиент может как будто говорить: «Ты не сможешь меня принять, я не дам тебе этого сделать. Здесь моя власть». И тем самым непрямо сообщать о своей ранености. Если слова, вопросы или взгляд терапевта затрагивают его, значит, где-то уже есть боль. Возможно, за этим стоит история, в которой кто-то пользовался способностью влиять на него. Тогда человеку приходится принудительно защищаться, и другого способа, кроме как дискредитировать терапевта, уронить его в каком-то качестве, он пока не знает.

Таким образом, мы не изменяем ситуацию напрямую, но продолжаем в ней оставаться и открывать её. Мы пытаемся увидеть, какие возможности создаёт для себя клиент и какие возможности возникают между нами.

Теперь я хочу поделиться реальной ситуацией из моей жизни, не из терапевтической практики. Иногда полезно вспомнить, что ты терапевт, хотя работаешь совсем не в терапевтическом кабинете.

Однажды я поехала в Нью-Йорк по работе и забронировала квартиру через Airbnb. Я часто снимала комнаты или квартиры у людей: мне это интересно, познавательно, позволяет узнавать мир. В интернете всё выглядело красиво: странные картины, интересный интерьер — всё, как я люблю.

Но когда я вошла, то увидела огромное количество телевизоров и мониторов на стенах. Окна были почти полностью занавешены и заблокированы какими-то покрывалами — не как дизайнерский декор, а просто наглухо закрыты. В прихожей стоял игровой автомат, как в казино, и отделял входную дверь от остального пространства.

Меня встретил мужчина. И мне сразу стало многое понятно по его манере держаться: скованность в руках, жёсткость, внутреннее напряжение, как будто что-то может взорваться и потому должно быть удержано. Я подумала: передо мной человек, которому очень трудно. А у меня плотное расписание, времени искать другое жильё не было.

Когда мы зашли в мою комнату, он принёс специально приготовленную деревянную палку и сказал: «Это lock, lock door». Он показал, как закрыть дверь: нужно было упереть палку изнутри. И действительно, в таком случае дверь уже не открыть.

Мне пришлось понять эту ситуацию. Я увидела, что он в ужасе от собственного возбуждения, возможно, боится самого себя. Он не сказал мне этого ни слова, но, защищая меня от себя, он одновременно пытался защитить и себя. Это было страшно почувствовать.

В такой ситуации возможны разные реакции и разные способы её развивать. Но когда я поняла, что с ним происходит, я не сказала: «Спасибо большое, я думаю, мне ничего не угрожает. Хороший замок». Я просто сказала: «Спасибо. Теперь я понимаю, что здесь безопасно». И вы бы видели, как он расслабился: выдохнул, у него изменилось лицо.

В таких ситуациях очень легко что-то воспроизвести. И это ещё одно важное понятие для работы с тупиками — понятие воспроизведения. Его предложил Фрейд, и для нас оно очень существенно. Воспроизведение — это не когда вы о чём-то рассказываете или что-то с чем-то связываете, а когда вы начинаете что-то делать, превращаете это в действие.

Воспроизводить может и клиент. То есть он как будто не рассказывает. Вот этот мой хозяин не рассказывает историю о формах своих отношений с матерью, которая стыдила его за сексуальное возбуждение, говорила, какой он недопустимый партнёр, и так далее. Он не рассказывает всю эту историю. Скорее всего, он её не помнит, и для него она не существует как история. Но он показывает её мне через действия, которые совершает.

Очень часто это свойственно всем клиентам, и мне в том числе. Вместо того чтобы говорить о чём-то, мы начинаем что-то делать и увлекаем другого человека в то, что делаем. Проблема в том, что мы этого не связываем, не видим. Нам действительно нужен другой человек, который получил от нас эту порцию эффекта, чтобы помочь всё связать, увидеть, что именно мы делаем и как действуем на другого человека.

Я хотела ещё поговорить с вами об одном психоаналитике, который имеет для нас большое значение в ситуациях воспроизведения, — о Шандоре Ференци. Наверное, вам знакомо это имя. Это ученик и последователь Фрейда. Почему он так важен для терапевта? На него очень часто ссылается Лариса Дмитриевна.

Сегодня я буду ссылаться на его статью «Смешение языков между взрослыми и ребёнком». Она есть в интернете, она очень объёмная, в ней много тонких смыслов. Если не читали, почитайте; можно обсудить её в группах, в ваших учреждениях, поднять какие-то вопросы. А я возьму только несколько элементов, непосредственно относящихся к нашей сегодняшней теме.

Ференци, например, описывает нечто очень похожее на то, что мы называем теорией поля: поле, организм, среда. Когда мы говорим об организме и среде, мы говорим о совместном создании того, что происходит между нами: о том, как я в это встраиваюсь, как встраивается другой, как мы, совместно взаимодействуя, порождаем происходящее. Так вот, Ференци одним из первых задал этот вопрос.

Например, он спрашивает: кому принадлежит симптом ситуации? Он наблюдал у своих пациентов — представьте себе, это было в 1933 году, — что они по большей части были сотрудничающими, хорошими, но периодически у них случались взрывы ярости. В такие моменты они выдвигали терапевту разнообразные обвинения. Я специально выписала некоторые, чтобы вам было понятно, что это происходит не только с вами: «Ненасытный, холодный, жестокий, безжалостный терапевт, эгоистичный, бездушный, тщеславный».

Всё это, в общем-то, было сказано в адрес терапевта пациентом, который находился в тяжёлой депрессии. Вопрос, который ставит Ференци: является ли это всего лишь чем-то, делегированным клиентом, или есть вклад самого терапевта в то, что клиент так себя чувствует?

Ференци показывает, что один из важных актуальных травматических факторов — он называет его экзогенным фактором — заключается в формате самой терапевтической ситуации. Сам Ференци, этот психоаналитик, скорее назвал бы себя психотерапевтом. Дело в том, что клиент очень чувствителен к желаниям или нежеланиям терапевта. Например, терапевт может очень хотеть, чтобы клиент проявил злость; клиент может быть к этому чрезвычайно чувствителен. И это действительно приводит к смешению языков.

Ещё один момент: вы, наверное, знаете, что понятие интроекции тоже связано с Ференци. Что такое интроекция? Это когда человек плохо различает собственные представления и представления других людей. Он не может распознать, где его представление, а где представление другого человека, к которому он сейчас чувствителен и которое быстро в себя вбирает.

Получается достаточно сложная, очень влиятельная ситуация. Клиент раз за разом остаётся в том, что не может отделиться от терапевта, не может от него дифференцироваться. Это с одной стороны — со стороны клиента. А со стороны терапевта получается, что если я очень стараюсь быть эмпатичной, присутствующей — как я сейчас стараюсь делать это с вами, — у ситуации есть и другие стороны.

Например, я сижу и говорю, вы на меня смотрите, а я смотрю на вас. И я думаю: может быть, надеть что-то красивое — тогда будет больше внимания, или что-то спокойное, и так далее. Есть такая теневая сторона всех процессов, которую неприятно осознавать, которая болезненна. Так же, как я говорила про ужас в той ситуации, здесь возникают уже другие чувства.

Чтобы больше укрепиться в мысли о том, какая я хорошая, я могу ещё сильнее отгораживаться от каких-то своих характеристик. Но вы-то можете видеть, что это есть. Как говорил Жан-Мари: «Я единственный человек, который не видит свою зависимость». Другой человек способен видеть эту зависимость. А сам зависимый не может различить себя и не может поговорить с вами об этой зависимости. И это действительно может в какой-то момент выливаться во взрывы.

Ференци пишет: «Мы, терапевты, должны научиться признаваться, видеть все наши неприятные внешние и внутренние черты характера для того, чтобы быть реально подготовленными к столкновению со всеми формами скрытой, а я бы сказала — явной ненависти, презрения, неуважения, которые при этом могут быть искусственно замаскированы».

Ференци был человеком, который в то время много экспериментировал, изучал материалы, работал с анализом. То, что он предложил, называлось активной техникой. На самом деле он предлагал разное, но в частности была активная техника, очень близкая к нашей работе. Она предполагает, что терапевт — не просто идеальное существо, застрявшее в собственной эмпатии или в технических терапевтических инструментах. Он объёмнее: это человек, у которого есть разные способности воспринимать, чувствовать разные эмоции, относить их к нашей ситуации. Он не принижает значения того, что, например, я посмотрю на кого-то своим взглядом.