Эстетическое как основа этического в терапевтических отношениях

Добрая половина пришла, а недобрая еще не пришла, и мне это очень жаль. Когда пишешь лекцию, думаешь обо всех, как будто каждый хочет дотянуться, а получается не всегда так. Первая лекция всегда волнует. Пространство здесь открывается такое теоретическое, и мы попробуем поговорить.

Сегодняшняя лекция посвящена нескольким моментам. Я сейчас обозначу общий план, чтобы у нас была какая-то рамка. Во-первых, мне кажется, нужно поговорить о нас самих — о тех, кто вчера начал интенсив, о том, что мы здесь делаем и для чего собрались. Потом важно поговорить о процессе терапии, о гештальт-терапии. Мы все из разных контекстов, из разных обучающих программ, из разных диалогов, и одни и те же гештальтические понятия можем употреблять немного по-разному. В том числе понятие телесного процесса люди понимают очень по-разному. Контакт — наше любимое центральное понятие, вокруг которого мы все время работаем. И под конец, если позволит время, мне хотелось бы затронуть тему этики. Она тоже очень важна, это вопрос теории и философии.

Такое богатое меню. Начнем с нас самих и с того, что мы такое здесь. В зале больше восьмидесяти человек, и мы довольно большая группа людей. Но являемся ли мы уже группой? Наверное, пока еще нет, не являемся единым целым. Нам только предстоит стать группой. Сейчас мы скорее разрозненные люди, которые каким-то образом организовались, структурировались, представлены друг другу, распределены по малым группам. Что-то уже началось, конечно, но мы еще не обжили ситуацию нахождения рядом друг с другом.

Нам еще предстоит освоить пространство взаимодействия, больше в нем очутиться, прочувствовать его и что-то для себя создать. Не столько установить что-то раз и навсегда, сколько оказаться вместе. У греков было прекрасное понятие — этос. Так называли группу, которая проживает на одной территории. Поскольку люди находятся на одной территории, они вынуждены делить какой-то опыт, сосуществовать, обеспечивать достаточно комфортное проживание каждому. Поэтому постепенно приходится ориентироваться, вырабатывать какие-то правила — хотя бы для того, чтобы друг друга не убить и быть продуктивными как группа.

В этом смысле понятие этоса важно. Мы пока еще не микроэтос, но у нас есть шанс им стать. При этом каждый из нас уже представляет какой-то этос, какую-то группу, несет с собой следы, истории, трагедии, правила, понятия из других контекстов. Слово «этос» для нас будет важно, к нему мы еще вернемся.

Нам предстоит настраивать контакт и настраиваться на контакт друг с другом. Когда я говорю «настраивать» и «настраиваться», я не говорю «настроить». Это несовершенный вид глагола: действие не завершено. Сколько бы мы ни настраивали контакт, его все равно необходимо продолжать настраивать. Это не одноразовое действие, которое один раз совершили — и достаточно. Это непрерывный, постоянный процесс. В каждом моменте появляется что-то новое, поэтому он в принципе не может быть завершен. Он не может быть совершенным в грамматическом смысле, хотя с этим словом можно поиграть: в каком-то смысле он может быть и совершенным, то есть хорошим, точным. Но идеальным он все равно не будет. Это процесс, в котором нам нужно настраивать контакт и настраиваться самим.

Здесь я хочу сделать небольшое ответвление, потому что упомянула слово «контакт». Если спросить, вокруг какого понятия создана гештальт-терапия как подход, то это, конечно, контакт. Ни одно другое понятие не является настолько центральным именно в гештальт-терапии. В других подходах центральными могут быть другие понятия, но для нашего подхода контакт фундаментален, он лежит в основании всего.

Если буквально переводить слово «контакт», это соприкосновение, прикосновение чего-то к чему-то. Я прикасаюсь к тому, что не я. Там, где я прикасаюсь к тому, что не я, возникает контакт. Во взаимодействие вовлечены не только люди, но и предметный мир. Вы сидите на стуле — вы прикасаетесь к стулу. Дышите воздухом, упираетесь в пол, берете бутылочку, пьете воду. Контакт — неотъемлемая сторона всякой живой жизни. Любому живому организму необходимо быть в контакте с окружающим, прикасаться к среде, чтобы жизнь протекала и продолжалась.

Если вернуться к нашей ситуации, к нашему контексту, то настройка контакта и настройка себя на контакт означают, что мы находимся здесь в непрерывном взаимодействии. Это происходит в разных контекстах: в индивидуальной терапии, в групповых процессах, на лекции. Лекция тоже интерактивный процесс. Важно интересоваться тем, как я хотел бы вступать в контакт, какой способ мне больше подходит, чего я хотел бы в этом процессе. Здесь много вариантов: можно улавливать речь, запах, какие-то тенденции процесса. Поэтому каждому из нас важно продолжать задавать себе ориентирующие вопросы.

Один из них: «Как я обнаруживаюсь рядом с другим?» Можно спросить и так: «Каким я обнаруживаюсь рядом с другим?» Кажется, что это очень простой вопрос. Возможно, мы вообще нечасто о нем думаем: зачем, если уже известно, что делать и кто перед нами? Но этот вопрос можно продолжать задавать. Как я себя обнаруживаю рядом с другим? Я напрягаюсь или расслабляюсь? Я больше опираюсь на стол, позволяю себе усесться, занять место? Или уже не чувствую ног под собой? Я ускоряюсь, говорю очень быстро? Напрягаюсь, теряю слова и мысли, не знаю, что сказать?

Все эти маленькие феномены пронизывают нашу работу. Все время происходит что-то небольшое, иногда почти неуловимое. И такие вопросы мы задаем не только по отношению к себе рядом с другими людьми, но и по отношению к себе рядом с предметным миром.

Можно увидеть, что люди отворачиваются или, наоборот, поворачиваются; что они вытягивают руки или каким-то образом выражают злость. Можно сказать: «Это их проблемы, это у них на лице, это они такие». Но оказывается, что есть и мой вклад в то, что происходит. Не только с человеком происходит что-то потому, что у него такая субъективная жизнь и он сегодня вот такой. Есть и мой вклад в то, что происходит с другим человеком рядом со мной. И это очень важно.

Мир влияет на меня, я влияю на мир. Это взаимовлияние тоже происходит непрерывно, пока мы живы. Даже если вы не хотите ни на кого влиять, если решаете молчать, ничего не говорить, ни на что не воздействовать, вы все равно влияете. Люди рядом с вами как-то вас воспринимают: вы можете выглядеть интересно, злостно, как угодно. Вы уже присутствуете и этим воздействуете.

Но важно подчеркнуть: это не значит, что вы один раз что-то обнаружили и теперь можете сказать: «Вот я говорю — и ты вздрагиваешь, значит, я злой или нехороший человек». В этот момент может быть так. В другой момент — совсем иначе. То, что вы обнаруживаете как свое влияние, не означает, что это ваша постоянная характеристика и что вы всегда злой или всегда милый. В разных контекстах, в разные моменты проявляются разные грани и возможности. У вас есть возможность обнаруживать разные аспекты того, с чем вы себя идентифицируете.

Взаимовлиянием довольно сложно управлять, его нельзя отменить, выключиться из него невозможно. Это можно назвать стартовой точкой, zero point, нулевой точкой. Предположим, встреча еще не началась: вы просто сели на стулья, куда-то подошли. Но процесс уже начался. Даже если вы еще не сказали друг другу ни слова, уже существует огромное количество того, как вы переживаете присутствие другого человека и как влияете на его присутствие рядом с вами.

Многое происходит до сознания, не ухватывается сознательно, существует прежде всякой рефлексии. Мы во многом пытаемся это уловить, вместить в рефлексию, сделать более ясным. Возможно, я говорю прописные истины, и вы все это знаете, но мне кажется важным обозначить это как нечто общее, основное в нашей работе.

Почему взаимовлияние существует как данность, как брошенность, вовлеченность, как нечто априорное? Здесь мы обращаемся к телесности. Это происходит как минимум потому, что мы существуем не абстрактно, а телесно. Совсем грубо можно сказать: у нас есть тело, благодаря которому мы ощущаем, движемся, резонируем, влияем.

Хотя сама формулировка «у меня есть тело» мне не очень нравится. Можно сказать: «У клиента есть тело», «У меня есть тело», «Тело клиента», «Мое тело», «Тело профессора». Но для меня это немного некорректно. Если я говорю: «У меня есть тело», то возникает вопрос: у кого именно есть тело? У моей головы есть тело? Это серьезный, в значительной степени философский вопрос, и неслучайно многие пытались соединить его разные аспекты так, чтобы ничего не выпадало.

Я бы сказала так: я есть чувствующее, двигающееся, резонирующее в ответ на. Чувствующее, двигающееся, резонирующее в ответ на. Когда мы так говорим, мы показываем глубокий биологический смысл процесса. Все живое существует именно так: как чувствующее, двигающееся, реагирующее. В этом есть огромный эволюционный и адаптивный смысл. Если мы не чувствуем, то не можем понять, как нечто влияет на нас, можем не распознать опасность. Движение тоже необходимо: оно позволяет отвечать, влиять, действовать. Мы звучим в ответ на происходящее.

Этот процесс не всегда приятен. Когда я чувствую в ответ что-то хорошее, это приятно. Но диапазон переживаний большой, и иногда мы чувствуем что-то неприятное. Людям вообще свойственно стремиться к приятному, а неприятное убрать подальше, как-то от него избавиться.

Когда в терапии терапевт спрашивает: «Научите меня, как работать, дайте шаблоны, схемы, скажите, как действовать в этой ситуации», в этом тоже может быть попытка избежать того, чтобы почувствовать, что же здесь происходит. Потому что чувство может быть неприятным, потому что оно может быть не нужно клиенту, потому что клиент может говорить что-то угрожающее. И запрос «дайте мне схему, как сейчас работать, чтобы быстрее это убрать, чтобы этого не происходило» часто связан именно с этим.

Очень часто терапевт пытается побыстрее изменить клиента не потому, что клиенту станет хорошо, а потому, что самому терапевту будет комфортнее, чтобы самому оказаться в более комфортной ситуации. А мы говорим: я есть чувствующее, двигающееся, резонирующее. Это немного другая позиция.

Я призываю вас задерживаться в том, что происходит, пусть это скучно, больно или трудно. Я не приглашаю вас в какое-то специально неприятное место, конечно. Но хочу напомнить: терапия — не то место, где мы создаем комфорт другому человеку. Терапия не про комфорт и не про то, чтобы снять тревогу. Она про то, чтобы открыть то, что происходит, то, чего человек сам не мог открыть. Нужна помощь терапевта, чтобы человек мог открыть, как он живет, как существует его чувствующее, двигающееся, резонирующее существо.

Если мы начинаем все поспешно убирать, устранять, успокаивать, делать комфортным, то никогда не откроем, как этот человек живет в своей жизни. Поэтому это бывает сложно. И когда мы говорим о профессиональном терапевте, то профессиональный терапевт — это скорее не тот, кто постоянно стремится сделать клиенту комфортно.

Генетическое рассказывание приобретает смысл только через то, что происходит далее, через дополнения и уточнения, которые вносит собеседник. Нельзя построить смысл происходящего в одиночку: мы строим его совместно. То, что я сказала, я пойму по вашей реакции, по тому, как вы мне ответите. По вашему отклику я пойму, какое воздействие оказала на вас. Это поможет мне построить смысл происходящего, и этот смысл я буду приносить вам и получать от вас.

Дополнения, которые вносит терапевт, говорит Жан-Марин, имеют смысл только тогда, когда пациент тоже заполняет рассказывание терапевта. Наша работа не бывает одинокой, не бывает индивидуальной и завершенной, поскольку всегда есть другой человек, без которого ничего не происходит.

Именно благодаря этому возникает опыт. Благодаря таким маленьким шагам происходит то, что мы называем терапией. В этом процессе я получаю опыт того, как влияю на вас, как вы в ответ даете мне что-то понять обо мне и какой смысл я из этого извлекаю. Это самый крепкий опыт: с ним вы уже не расстанетесь и не забудете его.

Есть мертвое знание. Можно что-то прочитать, запомнить, выучить наизусть, но это не будет прожитым. Живое знание — это знание, полученное в опыте. Вы все это хорошо знаете: наверняка у каждого есть стереотипы, которые как-то заработаны, заслужены в вашей жизни, в вашей истории. У вас есть жизненный опыт, показавший, что вы в чем-то нуждаетесь или не можете жить без определенного стереотипа поведения. И с ним вы так легко не расстанетесь.

Опыт со временем становится как бы горизонтом. Когда я говорю «опыт», я, конечно, обращаюсь к чему-то, что уже произошло. Но опыт можно понимать по-разному. Есть текущий, новый опыт — то, что я сейчас ощущаю, и то, как я его складываю, в какие амбары он у меня превращается. В этих амбарах надо периодически делать уборку, потому что там действительно накапливается то, с чем нужно по-другому расставаться.

Без среды этот опыт мы не получим. Среда — это то, что нас окружает, что всегда рядом с нами; то, через что мы движемся, где и чем мы движемся.

Возвращаясь к опыту: хороший у нас опыт или плохой — мы ведь этого не знаем. Мы можем думать, что что-то хорошее связано, например, с прощением или любовью. Но возникает новая ситуация контакта, а мой опыт говорит мне, например, что очень хорошо командовать другими. Командуешь — и все происходит: кто-то сказал, все одновременно собрались, сделали нужное, быстро перестроили помещение. В одной ситуации это работает и приносит свои плоды: люди быстро включаются, каждый что-то делает.

В другой ситуации ты прикладываешь тот же самый опыт и видишь: люди почему-то не хотят двигаться, не хотят бросаться выполнять указания и говорят: «Что ты тут раскомандовалась? Так нельзя, мне нужно, чтобы ты спросила». Это банальная вещь, но она показывает: неважно, какой у вас опыт, нельзя заранее сказать, хороший он или плохой. В одних ситуациях он приведет к чему-то одному, а в другом контексте или с другими людьми может привести к чему-то, чего вы совсем не хотели.

Параллельно с тем, о чем я говорю, всегда возникает вопрос: хорошее это действие или плохое, если совсем упрощать; благое оно или неблагое, направлено ли оно на благо. И здесь мы вступаем в то, что называем этической практикой. Когда мы переходим от сенсорного, чувственного уровня к приданию смысла и поиску ответа на вопрос, что делать в следующий момент, какой шаг совершить, как действовать, исходя из этого опыта, мы оказываемся в этическом пространстве.

Терапия вся является этической практикой. Не только в каком-то отдельном месте, когда вы говорите клиенту: «Я не буду с вами спать», «Я не пойду с вами в кино» или отказываетесь от каких-то других соблазняющих вещей. В каждом моменте взаимодействия приходится выбирать свой ответ, потому что он может нести разную этическую нагрузку, по-разному влиять и к чему-то приводить или не приводить.

Этическая практика предполагает два вопроса. Первый — «как действовать?», и на него довольно сложно ответить, потому что сначала нужно ответить на вопрос «что?». Вопрос «что?» — это вопрос: «Что это такое?» Например, что такое терапия? У терапевта может быть свое представление о том, что такое терапия, а у клиента — свое. Если вы этого не откроете, не будете понимать, как клиент воспринимает ваши действия, возникнут сложности.

Или что такое быть терапевтом? Для одного человека это одно, для другого — несколько другое. Что такое быть супервизором? Что такое быть тренером? А если ситуация поменялась — что значит быть тренером именно в этой ситуации? Эти вопросы не новые, но на них приходится непрерывно отвечать в разных средах.

Кажется, что мы уже знаем ответы, потому что нас учили, мы слушали лекции, читали книги. Все как будто очевидно. Но парадокс заключается в том, что этическая практика — это в том числе возможность задавать вопросы к тому, что кажется очевидным. Часто в этической ситуации приятель что-то говорит о терапевте, и мы тут же думаем, что быстро его поняли: все же ясно. Но оказывается, что за тем, что кажется очевидным, могут скрываться совершенно разные значения.

Если понимать этику просто как систему запретов, то это не совсем так. Да, у нас есть договоренности, которые что-то предписывают: приходить вовремя, делать то, о чем мы договорились. Но не надо смешивать этику с деонтологией. Этику важно понимать как практику осмысления того, как вы присутствуете рядом с другим, какое влияние на него оказываете и как будете действовать по отношению к нему.