Автономия и зависимость

Мы думали, о чём можно поговорить на лекции. За эти два с половиной дня многие из вас уже поняли, что большинство наших сложностей и проблем в отношениях из отношений и вытекают. Как известно, в отношениях мы калечимся и в отношениях же лечимся. Поэтому мы продолжаем разговор о том, как это происходит, какими механизмами мы пользуемся и как можем наилучшим образом исправить свои покалеченные отношения.

Мы хотели бы поговорить про отношения и различные феномены, которые в них случаются. Подумали, что мыслей должно быть не очень много, поэтому мысль у нас будет одна, простая. На Алтайском интенсиве у нас даже была такая лекция — «Неизбежность отношений». Мысль в том, что отношения — такая штука, в которую вступать придётся, это неизбежно. На этом можно было бы лекцию остановить и сказать, что самое главное мы сказали. Но поскольку у нас есть сорок минут, попробуем эту мысль обосновать: для чего нам отношения необходимы и почему на них стоит обращать внимание.

При этом, как мы уже за два дня поняли, вступать в отношения бывает довольно сложно. У нас есть научение: мы можем очень хорошо избегать вступления в отношения. И всё же основная идея, которую мы хотели бы выразить, состоит в том, что отношения являются более фундаментальным уровнем реальности, чем индивидуальное существование. Они первичнее нашей индивидуальной психики, в которой мы обитаем.

Можно сказать, что наша психика рождается в отношениях. Моё переживание «я» тоже рождается в отношениях. И дальше сохранять и поддерживать связь с другим человеком необходимо для того, чтобы сохранялось переживание моего «я», его стабильность и возможность развиваться. Попробуем обосновать это, может быть, на примерах того, что вы могли замечать на группе.

Начать хотелось бы с некоторой исторической части и базовых вещей об особенностях раннего развития, поскольку наша психика действительно развивается в отношениях. Конечно, сложно концентрироваться на лекции, когда вокруг столько жизни происходит. Отношения! У кого-то точно есть отношения.

Смотрите, задача психики заключается в том, чтобы достаточно эффективно действовать во внешнем мире: удовлетворять потребности, вступать в контакт с теми объектами, которые могут их удовлетворить, чувствовать себя удовлетворённым, довольным своей жизнью. Но для того, чтобы эффективно действовать в окружающем мире, нам нужно прежде всего сориентироваться — в себе и в том мире, который нас окружает. Эта способность не даётся человеку изначально. Ориентироваться мы обучаемся в тех ранних отношениях, с которых у нас всё начинается.

Здесь можно выделить два основных процесса. Первый даже особенного участия нашей психики не требует: ко всему, что с нами случается, мы относимся с точки зрения бинарных оппозиций — нам что-то либо нравится, либо не нравится. Что-то происходит, и мы переживаем это прежде всего как физический дискомфорт либо как ощущение удовлетворения, довольства.

Очень важно, чтобы в самом начале, когда ребёнок ещё совсем маленький, у него накопилось достаточно переживаний «мне хорошо». Первичная связь ребёнка с матерью выполняет такую задачу: чтобы внутри меня с помощью другого человека, материнской фигуры, «плохо» превратилось в «хорошо».

Если этот опыт достаточно успешен, если переживания «мне хорошо» накапливаются, это создаёт фундамент для того, чтобы моё «я», моя психика вообще сформировались. Если такого опыта мало, то скорее возникает какой-то психотический опыт: мне просто ужасно, страшно, со мной происходит что-то непонятное. Получается, эта связь прежде всего нужна для того, чтобы я получил опыт: внутри моего тела, внутри моей психики в принципе может быть хорошо.

Дальше мы пытаемся не просто провести первичное различение между «хорошо» и «плохо», а научиться придавать этому значение. Мы можем сказать: «Мне плохо, потому что…» или «Мне хорошо, потому что…» Можем назвать своё состояние словами или сказать, что оно связано с тем, что произошло между мной и другим человеком. Называть свои состояния словами мы тоже обучаемся рядом с материнской фигурой — надёжной, присутствующей, которая не просто может сделать нам хорошо, но и назвать это словами.

Сейчас была такая нудная подводка, а теперь будет важная мысль. Думаю, каждый из нас сталкивался с интенсивными эмоциональными состояниями, когда чувствуешь, что тебя затопляет сильная эмоция. Происходит что-то настолько интенсивное, что я даже не могу сказать: «Это я что-то переживаю». Скорее говорю: «Со мной что-то случается. Меня колбасит, меня штырит, меня разносит». И когда меня колбасит, мы часто переходим на уровень поведения: нам нужно что-то сделать.

Когда нас затопляют сильные эмоциональные переживания, когда возникает состояние, в котором я как будто пропадаю, это является следом раннего разрыва отношений. Чувство, что меня затопляет, рождается тогда, когда прервалась моя связь с материнским объектом, который может меня успокоить. Тогда я начинаю контактировать с очень сильными эмоциями, которым даже не могу придать значение, не могу их назвать. Я скорее переживаю это на уровне тела, физического состояния: меня затапливает.

Так в психике возникает сложный опыт, который практически невозможно переработать в одиночку. Связь, позволяющая мне найти умиротворение и покой в собственной психике, когда-то была разорвана. И теперь её хорошо бы восстановить именно для того, чтобы появилась возможность переработать эти интенсивные эмоции.

Эта связь может быть восстановлена в психотерапевтических отношениях. Когда мы приходим к терапевту, то, по сути, пытаемся вместе с другим человеком настроить канал связи, канал отношений так, чтобы от контакта с этим прекрасным — а может быть, не очень прекрасным — человеком мне внутри, в моей психике, стало немножко спокойнее и понятнее. К сожалению, эту работу нельзя сделать в одиночку.

Дальше люди пытаются приспособиться к раннему нарушению связи с матерью, и способов приспособления несколько. Если обозначить совсем грубо, есть социально приемлемые способы. Мы видим их и на группах: чтобы меня любили, я начинаю делать хорошо другим, закрываю собственные потребности, очень стараюсь. Или человек чего-то добивается, становится успешным, чтобы получить всеобщее признание, которого недополучил от родительской фигуры.

Есть социально неприемлемые способы. В литературе и кинематографе мы часто встречаем такие истории у главных злодеев. Тот, чьё имя нельзя называть, помните, Волдеморт? Его мама умерла при родах, его отдали в приют, то есть ранняя связь была прервана. И компенсация этой ранней связи проявляется в его злодействе. Или Фредди Крюгер: мама сошла с ума при родах, и он тоже оказался в приюте без мамы. Получается либо отыгрывание через злодейство, либо более социально приемлемый способ.

Есть и третий способ компенсации — уход в депрессию, в остановку всей витальности. Если совсем не случилось какого-то позитивного раннего опыта, всё блокируется, уходят чувства, нет витальности.

Если говорить совсем просто, мы учимся себя успокаивать в отношениях. И если сталкиваемся с таким местом в своей психике, где не можем сами себя успокоить, где нам настолько тяжело контактировать с переживанием, что мы предпочитаем туда не смотреть, избегать, вообще не иметь с этим дела, — это хороший признак того, что наша способность себя успокоить здесь не работает. Тогда нам нужно приходить к другому человеку. Надеюсь, мы достаточно убедительно об этом говорим.

Второй тезис тоже про первичность связи. Я бы сформулировал его так: связь важнее, чем содержание этой связи. Здесь мы, конечно, будем говорить про привязанность. Привязанность — это стиль отношений ребёнка и материнского объекта. Для ребёнка это, с одной стороны, трагедия: он вынужден привязываться к объекту, даже если отношения с ним его не устраивают и травмируют.

Когда я очень маленький — а у каждого из нас есть этот этап развития, — я нахожусь в состоянии естественной зависимости от питающего другого. В таком состоянии я вынужден привязаться к этому объекту. Я не могу стать самостоятельным, не могу поставить барьер между собой и этими отношениями. Они могут меня травмировать, ранить, но я всё равно буду привязываться и трансформироваться под их действием.

Трагедия состоит в том, что я буду формироваться именно в этих отношениях. То, что со мной в них происходит, я буду считать нормальной, естественной средой обитания. Если ко мне относятся не очень бережно, если моими потребностями пренебрегают, если мне дают послания: «То, что с тобой происходит, неважно», «Чувствовать какие-то эмоции — плохо», «Мальчик не плачет», «Ты должен собраться», «Ты должен быть удобным для мамы» или просто «Заткнись и не отсвечивай», — я буду воспринимать это как точку отсчёта. Буду считать, что это нормально.

Дальше я буду выстраивать свою жизнь с этой привязанностью. Если с этим ничего не делать, она сохраняется на всю жизнь. Свои дальнейшие отношения я буду строить исходя из той точки отсчёта, которая была в меня вложена, и продолжать транслировать идеи, усвоенные с молоком матери.

Проблема в том, что, даже встречая другие послания, я не смогу их воспринять. Например, мне говорят: «Плакать нормально» или «Испытывать чувства — нормально», но у меня уже есть некоторая матрица, которая упорядочивает моё восприятие. Новый опыт какое-то время будет для меня настолько неприемлемым и чуждым, что я скорее стану от него отказываться.

Возникает парадокс: вроде бы для меня может появиться хорошая, питательная среда, но я не могу ею воспользоваться, потому что у меня нет этих психических ферментов, чтобы усвоить новый опыт. В гештальт-подходе тоже есть идея, что нам проще поддерживать старую концепцию, чем приобретать новую. Наша психика устроена так, что работает по принципу наименьшего сопротивления.

Какое-то время мы действительно будем держаться за старый опыт, поддерживать его и стараться сохранять, поскольку он поддерживает нашу идентичность. Я не могу отказаться от какого-то опыта, даже если он травматичный, потому что фактически буду отказываться от самого себя. Этот парадокс приводит к тому, что мы очень часто сопротивляемся изменениям. Нам проще сохранять привычное страдание, чем менять его на более приемлемые способы построения отношений.

Думаю, вы часто замечали за собой такие феномены. Когда вы видите или слышите что-то не то, к чему привыкли, это вызывает достаточно много сопротивления. Но хорошая новость в том, что в терапии привязанности могут меняться, улучшаться. В качественных, надёжных отношениях, когда мы получаем новый опыт, привязанности могут становиться качественнее.

Какие примеры мы знаем из литературы и кино? Мы вспоминали про игнорирующих, отвергающих матерей. Рядом с отвергающей матерью формируется избегающий тип привязанности. Если вы помните мультфильм «Гадкий я» про миньонов, там у главного героя такая мама. Когда он построил космический корабль, она посмотрела на него и сказала: «А я думала, все обезьяны уже в космосе».

Собственно, что оставалось этому бедному мальчику, как не вырасти гадким? Он вырос с избегающим типом привязанности: жил в уединении, никто ему не был нужен. Но в его жизни случились качественные отношения: к нему пришли три девочки, появилась любовь. И у человека тип привязанности поменялся — он стал уже не таким гадким.

В литературе это часто случается. Помните Бармалея, который сначала детей ел, а потом, когда дети сказали: «Нет, ты же хороший», стал радоваться, что едет в Ленинград? В любом таком произведении, если меняется тип привязанности, то только в отношениях, когда появляется возможность поверить кому-то, поверить, что меня любят.

Другой вариант — гиперопекающая мать. Здесь можно вспомнить фильм «Чёрный лебедь»: там настолько проникающая мать, не дающая дочери жить и дышать, что это заканчивается психозом. Или из той же серии — «Девственницы-самоубийцы», где родитель настолько контролирует дочерей, что им не остаётся другого выхода, как покончить с собой. Здесь мы говорим уже о тревожно-амбивалентной привязанности. Идея всё та же: всё в отношениях и возникает, и лечится.

Примечание редактора: здесь изложена теоретическая модель лекторов, а кинообразы служат иллюстрациями, не клиническими доказательствами. Причины депрессии, психоза и суицидального поведения нельзя свести к одной особенности отношений с матерью или стилю привязанности. Фразу «не остаётся другого выхода» не следует понимать как утверждение о неизбежности суицида: при таких мыслях важно обратиться за поддержкой и профессиональной помощью.

Думаю, вы тоже можете замечать эти стили привязанности и тот след, который они оставляют в нашей психике. По сути, стиль привязанности связан с тем, как человек, который должен вас успокаивать, отвечает на вашу нужду. Есть разные типы ответов. Например, моя нужда вызывает у другого человека сильную тревогу. И из этой тревоги меня могут настолько задушить заботой, что я тоже буду очень тревожиться рядом с другим человеком. Я не смогу успокоиться, если ему плохо, если мне кажется, что ему плохо, или если я думаю, что ему может стать плохо от какой-то моей активности.

Такая тревожная привязанность может сформировать поведение, при котором я всё время думаю о другом. В этом навязчивом думании о том, что с ним происходит, я забываю подумать о себе. Вам, наверное, знаком такой стиль отношений: вы настолько озабочены психическим и физическим состоянием другого человека, что своей заботой можете его немножечко придушить. Он говорит: «Да хватит обо мне заботиться!» А вы думаете: «Что-то он неспроста это говорит. Может быть, как раз хочет сказать, что ему не хватает моей заботы?» И тогда добавляете ещё.

От этого компульсивного желания причинять добро довольно сложно освободиться. Другой человек может начать от вас отходить, а вы думаете: «Кажется, он уходит, потому что ему не хватает тепла. Нужно ещё немножечко додать, тогда всё успокоится».

Такие феномены возникают и в клиентской группе, и в терапевтической. Мы, терапевты, тоже не случайно оказываемся в своей профессии. Идея, что обязательно нужно что-то дать клиенту, чтобы ему стало хорошо, чтобы он не ушёл неудовлетворённым, тоже вытекает из нашего стиля привязанности. Поэтому хорошо бы обращать внимание на такие моменты. Если у меня возникает какое-то переживание, ему, конечно, можно сразу поверить. А можно попробовать задать себе вопросы: «А почему мне вдруг так кажется? Может быть, стоит проверить мою фантазию или проекцию?»

В продолжение того, что ты говоришь, хочется немного сказать и про наш интенсив. На клиентских группах мы слышим: «Как же интенсивно здесь всё происходит! Какая интенсивная терапия, сколько всего! Меня уже всё это переполняет, все чувства выходят, теперь не могу перестать злиться на мать, всё поднялось». И терапевты говорят: «Всего два дня терапии, а уже у всех столько открылось, это же просто перебор».

Но при этом возникает ощущение, что терапевты продолжают стараться дать как можно больше: «Надо же быть хорошим терапевтом. Дать ещё, ещё». Как раз из той идеи, о которой ты говорила: «А вдруг я не додам, недокормлю, человеку будет плохо? Надо ещё больше». И за два дня получается настолько высокая интенсивность этого перелечения друг друга — из страха, что, если я не додам, буду недостаточно хорош для своего клиента. Или буду недостаточно хорош для своего терапевта, если не сразу всё вывалю. Хочется пожелать больше заботы о себе, бережности к своим переживаниям и своему темпу.

Давайте поговорим об этих полюсах. Мы сказали, что, если ранняя связь была так себе, а у многих из нас она была так себе, мы можем быть очень чувствительны к другому человеку и забывать о себе. Но есть и другой полюс, скорее связанный с избегающей привязанностью. Мы можем, например, делать то, о чём вчера говорили на лекции: впадать в нарциссический раж и думать, что другой человек нам, в принципе, не нужен: «Я самодостаточный, я сам могу справиться».

Из этого же полюса выходит и другой вариант: у меня так много нужды, что в ней я тоже не замечаю другого человека. Мне настолько надо, что я не могу включить другого в фокус своего внимания. На группе это может выглядеть как два полюса. Либо я сижу и не отсвечиваю, потому что боюсь, что от моей активности другому человеку станет плохо. Либо ухожу в другой, такой психопатический полюс: «Мне надо, поэтому вы все должны прямо сейчас взять и сделать. Группа идёт час сорок — час тридцать буду говорить я, а десять минут, может быть, достанется кому-то ещё».

Это тоже не очень хорошая история. Здесь проблема баланса, и нам придётся его искать где-то между двумя полюсами. С одной стороны, нам важно проявиться в отношениях. Но проявляемся мы в отношениях с кем-то, поэтому нужно попробовать заметить и другого человека, и себя. Как-то поместить этот ползунок так, чтобы не оказаться только на одном полюсе. Это сложно.

Вы знаете песню Пьеро, которую он пел Мальвине? Там есть две такие полярности. С одной стороны, он поёт: «Не нужна мне малина, не страшна мне ангина, лишь бы ты была со мной, моя Мальвина». То есть: «На свои потребности я забью, главное, чтобы ты меня любила». А с другой стороны: «Хотел бы тебе луну с неба достать, но ночью же нужно спать. Я бы тебе утром солнце хотел достать, но утром так трудно встать». В общем, никаких усилий, чтобы Мальвина была с ним, человек прилагать не будет. Вот две крайности. Надеюсь, и третий вариант, между ними, тоже понятен.

Хочется сказать ещё один короткий тезис. Та ранняя связь, о которой я говорил, когда есть кто-то, кто меня успокаивает, дальше даёт мне возможность ориентироваться в собственных внутренних переживаниях и в переживаниях другого человека. Грубо говоря, если меня хорошо понимали и успокаивали, у меня формируется функция самоуспокоения, заботы о себе. Дальше она помогает мне лучше вступать в отношения с другим человеком. Тогда отношения могут быть комфортными, не очень напряжёнными и не очень драматичными.

Если же эта функция заботы о себе развита недостаточно, я буду вступать в отношения, но, скорее всего, они окажутся для меня сложными, драматичными. В них я буду переживать разные трудные состояния. Например, с одной стороны, буду нуждаться в отношениях, а с другой — чувствовать, что они очень ненадёжные. Буду очень чувствителен к опыту отвержения, одиночества, покинутости. Мне может казаться, что я недостаточно хорош для отношений. Если в них что-то не складывается, я буду считать, что виноват я.

Эти феномены вы тоже можете наблюдать. Они говорят о том, что потребность в отношениях есть у всех — давайте примем это за аксиому. Но способ строить отношения у нас может быть не очень хорошим, эта функция может быть плохо настроена. И если механизм плохо работает, не стоит из-за этого отказываться от отношений. Скорее стоит поработать над механизмом. Признать: «Да, отношения важны. Способ, которым я в них вступаю, не совсем идеален, и над этим способом стоит поработать».

Если у меня было достаточно заботы, я могу вступать в отношения и изменяться в них. Но для этого нужно допустить, что другой человек — отдельный, что он существует отдельно от меня, а мои представления о нём — только какая-то часть реальности. К сожалению, мы часто действуем в режиме психической эквивалентности: что-то поняли про другого, и нам очень сильно кажется, что так оно и есть на самом деле.

Это кажется настолько убедительным, что поменять свою точку зрения, спросить, вступить в отношения бывает очень сложно. Мы можем чувствовать панику от того, что потеряем какую-то часть себя. Поэтому предпочитаем придерживаться своих представлений, а не менять их. Но именно это и создаёт напряжение, из-за которого мы не хотим вступать в отношения. То есть проблема скорее в некотором способе их строить.

Этот способ меняется в терапии, в группе. Группа — прекрасная возможность обнаружить себя в достаточно большом количестве отношений одновременно и испытать целый спектр сложностей. С разными людьми у нас разные отношения и разные трудности. Эти трудности возникают не случайно: мы к ним как-то расположены.

Я хочу рассказать об одной, возможно, известной вам вещи — о феномене, который описал Фрейд и назвал «форт-да». Это связано в том числе с такими сложными отношениями: «Если ты со мной, то будь, пожалуйста, со мной. Пиши мне эсэмэски каждую минуту, сообщай, где ты, присылай фотографии, чтобы я не тревожилась». Потому что, когда ты не со мной, не шлёшь фотографии и не звонишь, у меня возникает ощущение: всё, нет человека. Тревога становится настолько сильной, что спокойно находиться уже невозможно.

Здоровый вариант этого феномена Фрейд описал, наблюдая за своим внуком, который играл с катушкой на ниточке. Он бросал катушку и говорил: «Форт» — ушла куда-то, оказалась где-то впереди. А потом наматывал ниточку обратно и говорил: «Да», что по-немецки означает «здесь». Эту метафору Фрейд взял за основу описания формирования отношений с матерью. Когда мать уходит и её нет рядом с ребёнком, ниточка всё равно остаётся. Если связь хорошая, ребёнок знает: он потянет за ниточку — и мать вернётся, будет здесь. Тогда такой сильной тревоги нет.

Библиографическое пояснение: игра «форт-да» описана Фрейдом в разделе II работы «По ту сторону принципа удовольствия» (1920). В исходном описании ребёнок бросает катушку и вытягивает её обратно за нитку. Продолжение о «ниточке» между взрослыми — метафора лекторов, а не диагностический критерий надёжности отношений.

То же самое происходит в здоровых отношениях. Человек уходит — хорошо, он отдельный человек, он не должен всё время давать мне понять, что он со мной. Но в тот момент, когда мне будет необходимо, я знаю: между нами есть эта ниточка.

В том числе на группах часто возникает такая история: «Ага, сейчас я скажу человеку, что он мне симпатичен, и потом должен буду все дни сидеть рядом с ним, трогать, обнимать. А иначе он что-нибудь не то подумает, и окажется, что я не очень хороший человек». И тогда я лучше вообще ничего не буду делать, не буду приближаться. Мне хочется, чтобы вы помнили об этой ниточке.

Мы пытались рассказать об отношениях и подвести к такой идее: когда возникает сопротивление тому, чтобы вступать в отношения, это психологически понятно. Действительно приходится иметь дело с достаточно большими сложностями. И здесь возникает парадокс. С одной стороны, мы на отношения обречены, потому что эта связь встроена в нашу психику и без неё мы мало что можем сделать. А с другой — нам, по сути, никто ничего не должен.

Чтобы вступить в отношения, действительно нужно постараться. Например, понять: чем я могу быть интересен другому человеку? Чем он интересен мне? Что я могу ему предложить? Что может быть предметом нашего символического обмена? Как я вообще могу попасть в эти отношения? С одной стороны, связь неизбежна, а с другой — она не возникает просто так. Чтобы попасть в отношения, нужно приложить некоторые усилия.

Проблема в том, что мы, к сожалению или к счастью, уже выросли. Мы вышли из тех ядерных отношений с матерью, в которых иногда, если удаётся, получаем безусловную любовь. Всё, эти отношения закончились, мы вышли в эдип. Теперь нам никто ничего не должен по умолчанию, нужно ещё постараться. К сожалению, это большая проблема, потому что придётся всё это как-то заново начинать.

С другой стороны, есть надежда: если мы в этих ядерных отношениях поранились, то, вступая во взрослые отношения, имеем гораздо больше возможностей этот тип отношений немного поменять. Возможностей больше, но это не значит, что перемены произойдут легко.

Мне кажется, на интенсивах мы пытаемся себя обнаружить с этими сложностями, которые возникают, когда мы думаем про отношения и пытаемся в них вступать. Пытаемся эти сложности заметить, может быть, что-то про них понять, может быть, даже что-то попробовать трансформировать. Возможностей здесь достаточно много: отношений тут, правда, много, и они интенсивные. Может быть, есть какие-то вопросы? Вообще было что-то понятно или нет?

— Давай расскажи про отвергающую привязанность. А покинутость как разворачивается?

— Покинутость? Мы говорили про привязанность, но это может быть отвергающая привязанность. Это такие отношения, когда мне приходится сразу быть чрезмерно самостоятельным и думать, что испытывать какие-то сложные чувства — это вообще что-то плохое, поэтому мне нужно самому справляться. И никакой надежды нет на то, что я могу всё-таки осуществлять эту эмоциональную регуляцию в отношениях. Это то, что называется преждевременной сепарацией. Это тоже про избегающую, отвергающую мать, когда приходится взрослеть и самостоятельно справляться со своими потребностями раньше, чем ты на это способен.

— Спасибо.

— Спасибо большое.