Зависимость и депрессия

Доброе утро, друзья, коллеги. Мы начинаем третью трёхдневку XI Дальневосточного интенсива. Если вы вслушивались в тексты песен, то примерно понимаете, о чём мы сегодня будем говорить. Мы поговорим о том, как феномен зависимости проявляется в терапевтических отношениях и, конечно, в жизни человека.

До этого мы говорили о чувствах: как они должны проявляться, как хотелось бы, чтобы они проявлялись, как хотелось бы, чтобы они помогали нам определять свои потребности. Но это всё в идеальном мире. В реальности определить это не всегда возможно либо возможно только через кого-то. Иногда внутри человека всё настолько недифференцированно, что действительно возникает вопрос: что ты сейчас чувствуешь, как ты сейчас, где ты сейчас? Все эти мемы про «где мы» и «чего мы хотим» возникают не просто так. У этого есть причина, и это не забота. Поэтому поговорим о феномене зависимости, о паттернах зависимого поведения: что это, как с этим жить и чего не делать. Во всяком случае, попробуем.

Есть романтическая идея о том, что, чтобы понять, как работает человеческая психика в норме, нужно начать изучать что-то тяжёлое, относящееся уже к регистру клинической психопатологии. Некоторые исследователи выделяют разные психопатологии в качестве основного драйва, стержня, несущей конструкции человеческой психики. Фрейд, например, выделял нарциссизм и говорил, что мы все нарциссы в той или иной степени, что мимо нарциссизма никуда не двинуться. Другие товарищи были радикальнее и говорили, что в основе нашей психики вообще лежит латентный параноидный психоз. Очень красивая мысль.

Мы сегодня тоже к этой традиции присоединимся. Конечно, это не наши идеи, мы скорее будем транслировать мысль о том, что одним из переживаний, структурирующих человеческую психику, является опыт зависимости. Мы все проходим через него, и от того, насколько этот опыт был пройден и разрешён, во многом зависит, будем ли мы успешны или неуспешны в своей взрослой, здоровой жизни. Феномены зависимости часто встречаются и в обычных, и в терапевтических отношениях. Нам хотелось бы обозначить некоторые из них и придать значение тому, как можно преодолевать эти вещи в терапии.

Ещё хотелось бы продолжить некоторые идеи, которые Гарри Каменецкая развивала в лекции про плохие чувства, и поговорить о депрессивном опыте. Это, конечно, не очень приятная штука, но депрессия тоже лежит в основе человеческой психики. Особенно если вы сейчас оказались на этом интенсиве: всё этому способствует. Небо говорит о том, что грустить полезно. Если бы вы сейчас были радостными и мечтали пойти на пляж, было бы трудно погрузиться в глубины своего сознания, встретиться с другим человеком и с собой. А так всё располагает к этому, поэтому туда и будем стремиться.

Мы всегда начинаем с младенчества и приходим в этот мир через слияние. Раньше говорили, что ребёнок зависит от мамы, то есть приходит в мир через зависимость. Но есть исследования, согласно которым мама зависит от ребёнка. Ребёнку всё равно, кто в какой-то момент его покормит или поменяет пелёнку. А мама тревожится, особенно если хочет быть достаточно идеальной матерью. Её состояние зависимости и тревоги передаётся ребёнку, потому что весь его мир некоторое время сосредоточен в этом прекрасном человеке, который показывает ему мир через себя, пока они ещё находятся в слиянии.

Какие задачи нужно разрешить человеческому существу, чтобы перейти от зависимости к тому, что мы называем автономией? Здесь есть несколько векторов. Первый можно обозначить как баланс между принадлежностью и автономией. Вначале нам нужно сформировать переживание себя, ощущение своего «я». Это очень ранняя стадия развития, первые несколько месяцев жизни. Ощущение себя рождается в контакте со значимым другим, потому что внутри остаются следы удовлетворительных отношений, следы опыта удовлетворения, полученного от значимого другого. По сути, личность и психика состоят из этого опыта удовлетворения.

Поэтому, когда мы говорим, что человек рождается в отношениях, что отношения первичны, это не просто красивая идея. Это действительно так: мы во многом состоим из следов отношений, которые у нас раньше были. Человек изначально интерсубъективен, он погружён в отношения и зависит от них. Даже когда ребёнок только начинает ходить и исследовать мир, ему важно иметь возможность посмотреть и увидеть заинтересованный взгляд, внимание, которым он может подпитываться и заряжаться. Для него важна эта связь, эта нить.

Затем начинается интересный этап развития, характеризующийся переживанием всемогущества. Ребёнок уже может сам исследовать мир, может ходить, контролировать некоторые физиологические функции. Это очень классно, даёт приятные, эмоционально заряженные ощущения. Но эта стадия быстро заканчивается. Начинается несколько субдепрессивная фаза, когда ребёнок понимает, что его возможности ограничены, что он не всемогущ. Более того, мать перестаёт быть всемогущим объектом, способным его полностью удовлетворить.

Это первый депрессивный опыт, который хорошо бы пережить. Иначе нам всё время придётся искать идеальный объект где-то в окружающей среде: того, кто будет очень точно нас распознавать, очень точно удовлетворять наши потребности и не оставит места ни для какого разочарования. Здесь важно обнаружить баланс: с одной стороны, поддерживать собственную инициативность, ощущение «я могу», а с другой — сохранять контакт, принадлежность, видеть, что отношения достаточно прочны и стабильны, даже если я могу сильно удалиться в собственное Ego.

Это баланс, который мы всю жизнь пытаемся найти: насколько я могу удалиться в собственное пространство, не погружая себя в ощущение, что отношения разваливаются? Или, наоборот, насколько я могу прийти в отношения и при этом не потерять ощущение, что остаюсь у себя? Этот баланс очень важный и очень сложный. Мы всё время пытаемся двигать этот ползунок в отношениях: либо попадаем в слияние, либо в одиночество, в автономию, которая становится просто тоской зелёной.

Вторая задача психического развития связана с переходом от непосредственного обладания материнским объектом к обладанию, опосредованному чем-то другим. Когда младенец маленький, он просто кричит, а мать постоянно присутствует как среда: всё угадывает, тут же приходит. Ребёнку даже не особенно нужна психика. Но дальше так уже не получается.

Иногда это можно увидеть на группах: человек садится в уголок, вздыхает — и ждёт, что кто-нибудь обратит внимание. Обычно кто-нибудь деятельный замечает: «Почему его никто не успокаивает? Господа тренеры, обратите внимание, человеку плохо». Но если не повезло оказаться в группе, где все заняты собой, тебя могут и не заметить. Тогда будешь потихонечку страдать, не имея возможности описать, что же с тобой происходит. Энергия низкая, желание не формируется, и ты весь такой вялый, как морось.

Возможность описать себя — это как раз возможность общаться с другим через символического посредника, через слова. Но речь не о том, что нам нужны только слова или только идеи. Речь о репрезентации: о попытке описать себя, совершить акт интроспекции, заглянуть внутрь, встретиться с интересными ощущениями и эмоциональными реакциями. Для этих реакций нужно найти в голове какую-то карточку, какое-то слово, которое их обозначает, и попробовать выразить себя так, чтобы это согласовывалось и со мной: мне кажется, что я точно назвал то, что со мной происходит. И затем попытаться донести что-то о себе другому человеку.

Это не просто слова, а возможность посветить внутренним фонариком в отдалённые уголки психики, высветить там что-то знакомое, сказать: «Ух ты, вот это то, что я знаю, с этим я умею обращаться», — и попробовать об этом сказать. Но если я заглядываю этим фонариком в тёмные уголки психики и ничего там не вижу или вижу колышущийся мрак и ужасные вещи, то с ними невозможно иметь дело, невозможно сделать их своим опытом. Становится трудно приходить к другому человеку и получать успокоение, потому что часть опыта оказывается невыразимой: я не могу ничего с ней сделать. Это и есть зона психотерапии: мы пытаемся сделать невыразимое выразимым.

Человек — это машина по производству смыслов. Мы всё время пытаемся назвать происходящее, придать ему значение, упаковать его в какую-то форму. Но эта способность психики не даётся просто так, она развивается. Её называют способностью к символизации, символической функцией. Она возникает на ранних стадиях развития, когда приходится допустить, что мать как идеальный объект потеряна и придётся довольствоваться малым. Вместо матери нужно сохранить внутри какое-то её представление, образ, чтобы можно было на него опираться и обращаться к себе за успокоением.

Это важный момент в формировании зависимости. Развитие символической функции предполагает, что я могу в какой-то момент сам себя успокоить: посмотреть внутрь, встретиться даже с неприятным переживанием, но как-то себя погладить — внутренне или внешне — и сказать: «Максимушка, ничего страшного, всё закончится, этому ужасу наступит конец. Всё не бесконечно, дождь закончится». Так можно немного себя успокоить и отрегулировать.

Это не означает, что я становлюсь самодостаточным персонажем. Но если мне удаётся немного успокоить себя, снизить интенсивность собственного аффекта, я становлюсь более доступен для другого человека. Если я могу чуть-чуть себя попридержать и успокоить, то с большей точностью могу вступить в отношения и с большей точностью удовлетворить через другого какую-то свою потребность. Это не про самодостаточность.

Конечно, можно пойти и в другую сторону: начать говорить себе, что всё заканчивается — и дождь, и секс, и интенсивность, и отношения, и жизнь, — а значит, всё бессмысленно и вступать в отношения с другим не имеет смысла. Но речь не об этом. Речь о том, чтобы чуть-чуть затормозить, успокоиться и развернуться к другому, быть доступным в отношениях, вступить в контакт для удовлетворения своей потребности. Человек всё-таки и развивается, и удовлетворяет потребности рядом с другими людьми. Можно немного побыть с собой и всё равно развернуться к другому человеку.

Смысл терапии часто в том, чтобы рядом был свидетель того, как мы учимся себя успокаивать, а не человек, который просто говорит нам, что делать. Конечно, изначально, особенно люди с ярко выраженным зависимым радикалом, приходят и говорят: «Вы моя последняя надежда, что делать?» И терапевт начинает предлагать варианты, но ничего не подходит. Как с маленькими детьми: «Ты хочешь кушать?» — ребёнок кричит. «Ты хочешь спать?» — нет. «Ты хочешь играть?» — нет. А потом оказывается: да, хочет спать.

В терапии с зависимым клиентом есть соблазн сразу дать решение, потому что его просят. Но лучше всё-таки побыть рядом, чтобы человек увидел, как внутри него организована невозможность самоуспокоения, невозможность встретиться с грустью и депрессией.

Когда мы горюем, мы не просто совершаем что-то тяжёлое, от чего хорошо бы избавиться. В горевании мы можем чуть-чуть усложниться внутренне, как-то перестроиться. Хорошо бы обладать устойчивостью к депрессивному опыту, потому что нам всё время придётся встречаться с потерями и с разочарованием от того, что прекрасная идеальная нарциссическая конструкция невозможна.

Есть способы этого избежать. Если ребёнок был преждевременно подвергнут автономии или, наоборот, не смог её пережить, это потом проявляется и в группах, и в психотерапии. Например, можно не вступать в отношения, потому что страшно: потом придётся горевать, создавать внутри эту картину утраты. «Ой, ну его вообще, зачем мне это нужно?» Тогда энергия на вступление в контакт не рождается: всё равно ведь разочаруюсь.

Либо, наоборот, каждый раз, чувствуя разочарование, можно всячески его избегать. Кто-то меняет терапевтов, партнёров, группы, деятельность, потому что, как только возникает хоть небольшое неудовлетворение, нужно срочно создать новый праздник, чтобы не горевать. Если вспомнить цикл контакта, здесь проскакивается очень важная отношенческая и невротическая часть — встреча с реальным человеком. Чтобы создать внутри себя успокаивающий целостный образ, надо в том числе встретиться с ним. Но эта часть проскакивается, потому что страшно или стыдно: либо я что-то делаю, либо просто сижу и не отсвечиваю.

Это происходит и в жизни, и в терапии. Задача терапевта, клиента и вообще всех, кто вступает в отношения, — задаться вопросом: что всё-таки не даёт мне увидеть другого человека? Какой внутренний образ не даёт мне с ним встретиться? И попробовать сделать хотя бы что-то немного по-другому. Иначе вы оказываетесь в слиянии со своей идеей и с внутренним образом человека, который сидит перед вами.

В зависимом поведении всячески избегается получение нового опыта. Даже если это декларируется: «Я приехал сюда за новым опытом», — человек может делать всё по-старому, потому что по-старому, даже если больно, хотя бы понятно.

Важный тезис заключается в том, что умеренный депрессивный опыт нам полезен. Некоторые специалисты пишут, что психотерапевты — это, в принципе, люди с более или менее устойчивым депрессивным радикалом. Понятно, зачем нам сидеть, слушать, контактировать со страдающим другим человеком. То есть этот депрессивный опыт у нас есть, но он должен быть умеренным.

Здесь есть парадокс: как говорил Парацельс, всё зависит от дозы — лекарство может стать ядом, а яд лекарством. Если депрессии слишком много, это, к сожалению, приводит к формированию зависимых отношений. Если потеря, о которой я говорил, происходит слишком быстро, мы не можем её переработать. Тогда возникает переживание вины, собственной негодности, неполноценности, стремление так подстраиваться под других людей, чтобы им было хорошо, а на свои потребности не обращать внимания. Самоуспокоение происходит через слияние: мне хорошо, потому что я нахожусь в таком отношенческом болоте.

Либо, наоборот, не происходит этой потери. Например, когда кто-то соблазняет вас удовольствиями или готовыми решениями, когда вы хотите получить готовые решения от тренера или терапевта, психика не развивается. Наша психика развивается в зоне умеренной фрустрации. То есть вы должны что-то получить, а что-то не получить до конца, сидеть и внутренне переживать разочарование, несовпадение, крушение каких-то надежд. В этот момент психика и развивается. Но, конечно, хорошо бы при этом чувствовать, что меня всё-таки где-то и как-то хотя бы немного поддерживают. В кризисе всё время приходится находиться в этом сложном балансе.

Если депрессивного опыта слишком много, возникает чрезмерная самостоятельность, когда я теряю доступ к интерсубъективному измерению. Мне кажется, что я вообще со всем могу справиться сам. Или внутри возникает ощущение, что, если я говорю кому-то о своих чувствах, я становлюсь жалким, не справляюсь, а это плохо. И вообще говорить о своих чувствах — какой-то позорный эгоизм. Такое тоже бывает.

Тогда возможность обратиться к другому за поддержкой становится ценностью, которую мы тоже пытаемся обнаружить в психотерапии. Возможность что-то понимать про себя скорее улучшает нашу способность обратиться к другому человеку. Хороший опыт проживания потерь и умеренного депрессивного опыта приводит к нужной чувствительности к себе и к другому человеку. Это очень полезно для терапии, потому что терапевты работают своей эмпатией, переживанием того, что происходит с другим человеком.

Но если этот депрессивный опыт был слишком травматичным, он приводит нас в зону зависимых отношений. Мы либо предлагаем себя другому человеку, либо оказываемся настолько захвачены собственными процессами, что захватываем, поглощаем и используем другого. Либо попадаем в зону контрзависимости, когда говорим: «Господи, зачем мне эти ваши отношения? Я сам всё сделаю гораздо лучше». И, конечно же, это так, потому что это нарциссическая динамика: я лучше всё сделаю сам и не буду переживать несовпадение между собой и другим человеком.

Это можно считать защитой от чувств разочарования, которые в отношениях неизбежны, но сами по себе вполне переживаемы. Если я таким образом пытаюсь избежать встречи, то, возвращаясь к циклу контакта, я избегаю момента здесь и сейчас. Я либо опираюсь на прошлый опыт, вспоминаю, как было, и не хочу, чтобы это повторилось, либо нахожусь в фантазийном будущем: как сделать так, чтобы избежать того, от чего мне было плохо в прошлом. Реального человека здесь и сейчас я тогда не вижу.

Взаимодействие с ним, даже если внешне оно выглядит как взаимодействие, на самом деле нереально: оно проскакивается. Я взаимодействую с фантазийным образом будущего или с образом из прошлого. Наша задача, в том числе в терапии, — оказаться в настоящем моменте: как у меня сейчас всё это устроено и почему я не могу через это прорваться, чтобы встретиться с реальным человеком.

Если я сильно подстраиваюсь под другого, всё о нём олицетворяю и делаю для него, избегая плохих чувств, то рано или поздно вылезает самое неожиданное. «Я так тебя люблю, так тебя люблю, всё для тебя делаю. Ой, почему я сейчас на тебя накричала из-за какой-то мелочи?» Накричала, извинилась — и опять любовь. В норме это первые три месяца, дальше, конечно, уже футбол, но не сериал. Это шутка. Мы всё ещё про депрессию.

Простой маркер зависимых отношений — когда вы попадаете в очень напряжённые, заряженные, драматические отношения, в которых теряете свободу, понимаете, что можете занимать только одну позицию в отношениях. Если вы можете испытывать какие-то полярные переживания…