Гештальттерапия зависимостей. Часть 1 из 2

Нарциссическая незавершенная задача развития появляется примерно в шесть месяцев и остается актуальной до двух с половиной — трех лет. Это кризис развития, связанный со способностью реагировать на присутствие других людей на дистанции контакта, как-то обходиться с их присутствием, давать на него реакцию.

Младенцу уже нужно выбирать: свободно реагировать, допускать других людей или реагировать страхом, защищаться, дистанцироваться. Но маленькому ребенку невозможно прожить без других. Даже если он боится и никого не подпускает, он вырабатывает способы манипулирования окружающей средой, например концентрируя на себе внимание и на своих потребностях.

Тогда других людей он воспринимает не как субъектов, а как объекты для удовлетворения своих потребностей. На дистанцию близкого, интимного общения он их не допускает, но использует как объекты среды, которыми можно манипулировать, чтобы они его обслуживали. Нарциссическая установка прагматически манипулятивна.

Как ребенок может манипулировать? Через свое состояние, дискомфорт, крики, капризы. Он может пихать, щипать, кусать маму, говорить: «Уйди, ты плохая», — но тут же теряться, если она действительно исчезает из поля зрения. Это и есть нарциссическая установка.

У нарцисса не решена задача эмпатической индивидуации. Эмпатическая индивидуация — это способность допускать другого на дистанцию близкого эмпатического контакта и предъявлять себя в этом контакте без особенных защитных искажений, непосредственно свою личностную сущность.

Алкоголик может решать эту задачу тем, что, употребив алкоголь, снимает часть защит и становится способным к более эмпатическому общению. У нарцисса существует дефицит эмпатийно-аффилиативных способностей. Аффилиативность — это способность к симпатии, близости, к тому, чтобы просить у других помощи и получать ее.

Алкоголизирующийся субъект, напившись, если ему плохо, начинает стонать, говорить, какой он несчастный, вызывать жалость, то есть манипулировать через жалость. Он способен сказать, что ему плохо, но напрямую попросить: «Помоги мне», — не может. Даже пьяный не может: будет ныть, манипулировать, вымогать помощь.

Поэтому в психотерапии гештальтической ориентации без запроса вообще не работают. Можно потратить одну, две, три сессии, пока из клиента не будет получен запрос, пока он не скажет: «Я прошу тебя». Особенно это важно для зависимого субъекта, потому что попросить для него равнозначно пережить некоторое унижение.

В терапии ему предлагается партнерская, вертикально-горизонтальная дистанция отношений: «Я открыт, я партнер». Для него это совершенно невыносимая ситуация, он не знает, как с ней обходиться. Единственные партнерские отношения, которые он знает, — это вместе забухать. Но и там он помощи не просит.

Трезвый алкоголик, как известно, говорит: «У меня все в порядке, все хорошо». Любимая фраза: «Все нормально, все хорошо, все как у людей». Это подчеркивание собственной нормальности, стереотипности, стремление ничем не отличаться от других.

Самое страшное для аддикта — показать свою слабость. У него сохраняются детские идеи, что его немедленно унизят, растопчут, обесценят или просто атакуют, например изобьют.

Первая терапевтическая задача при работе с шизоидным субъектом, если у него есть зависимые проявления, — построить такую безопасность, чтобы он вообще мог некоторое время переносить терапевта рядом с собой. На первом этапе нужен уровень безопасности и невмешательства в его внутренние дела, при котором он сможет спокойно выносить присутствие другого без ужаса. И уже потом, когда привыкнет, возможны какие-то действия.

Вернемся к нарциссу. Его неразрешенная критическая задача развития — способность к близости, эмпатии и доверительным отношениям с другим человеком. Для него задачей становится уже не просто не испугаться присутствия другого, а взаимодействовать с ним.

Самооценка нарциссической личности устроена вокруг двух полюсов. Один предъявляется на поверхности контакта — это мегаломанический полюс, демонстрация нормальности, величия, превосходства. Второй — ничтожащий, депрессивный полюс: переживание ничтожества, незначимости, стыда, вины, депрессии и достаточно саморазрушительных чувств.

Именно этот нарциссический полюс активируется в условиях нарциссической травмы, травмы отвержения. Поэтому люди часто западают в депрессию: они проваливаются в этот полюс. Но это уже не гештальттерапия, а психоанализ.

Нарцисс, как известно, отверг ласки нимфы и был наказан богами невозможностью приблизиться к ней. Он оказался обречен на любовь к себе в виде любования собственным отражением в неподвижной, безветренной озерной глади. Метафора этой легенды в том, что нарциссическая личность предъявляет миру свое желаемое отражение. Она любит тех, кто подтверждает величие ее образа, ее значимость, и работает на то, чтобы предъявить миру на границе контакта не себя, а отражение: «У меня все прекрасно».

Одна из ключевых неразрешенных кризисных задач зависимой, нарциссической личности, а это, как правило, большинство химически зависимых людей, — невозможность полноценной эмоциональной близости, эмоционально насыщенной, открытой и честной коммуникации. Человек не умеет этого делать, как правило, потому, что не получил такой поведенческой модели в детстве, не ввел ее в практику либо получил серьезные личностные повреждения на ранних стадиях развития.

Нарциссическая стадия затем имеет повторный пик в подростковом возрасте. В динамической теории личности, которую разрабатывает Данила Хлунов, директор Московского гештальт-института, идея состоит в том, что в кризисные периоды развития у человека актуализируются нерешенные проблемы предыдущих стадий.

Незавершенные дела, незакрытые фигуры человек приносит с собой в очередной кризис своей жизни. Там они вновь актуализируются и ставят его перед необходимостью решать задачи, которые остались нерешенными раньше. Он не регрессирует, а привносит с собой неразрешенное противоречие, неразрешенный конфликт или, говоря гештальтическим языком, неразрешенную проблему контакта со средой.

В подростковом возрасте, когда ребенок как будто умирает, а подросток еще не родился, ему вновь нужно прожить, например, этап шизоидности и решить для себя, насколько вообще допустимо присутствие других людей рядом. Насколько в этом мире есть я — со своими границами — и насколько я могу допустить рядом другое я.

Вторая глобальная задача — нарциссическая: насколько я могу быть близок, доверителен, открыт, интимен, эмпатичен с другими людьми. Можно ли им доверять, открывать себя или нужно держаться подальше и использовать их как объекты для удовлетворения собственных потребностей?

Перед подростком стоит серьезный выбор: как строить отношения с людьми. Эти отношения болезненные, противоречивые, непростые, потому что ему нужно, образно говоря, усидеть на двух стульях. Нужно в некотором роде сохранить семейную идентичность сына или дочери, свое присутствие в семейной системе и одновременно включиться в систему отношений со сверстниками, в референтную группу.

Нужно понять, от кого обороняться, на кого нападать, от кого держаться подальше, а с кем консолидироваться, сближаться, симпатизировать. Чувств много, они разнонаправленные, амбивалентные. Обойтись с этими тяжелыми чувствами очень сложно и болезненно, потому что отвергать приходится самых родных и близких людей — родителей. Но не отвернешься — не повзрослеешь. В этом подростковый парадокс.

Подростку действительно нужно как-то уцелеть между двух стульев. В романе Клюева «Между двух стульев» все построено на такой полярности: главного героя зовут Петропавел, там есть слон Моська и существо по имени Белое Безмозглое. Подросток внутренне разрываем, и нерешенные детские задачи вновь настигают его примерно в возрасте девяти-двенадцати лет.

Есть еще третий личностный пласт, который формируется несколько позже, примерно с трех-четырех лет, когда ребенок попадает в детский коллектив. Особенно сильно он нарастает в семь-восемь лет, с поступлением в школу. Это невротический личностный слой, связанный с переживанием собственной компетентности или некомпетентности, с активностью и инициативой либо с виной, а также с внешней оценкой деятельности по критериям «хорошо — плохо», «можно — нельзя».

Этот возрастной период начинается, как только ребенок идет в садик и возникают сравнения: хуже — лучше, умнее — глупее, выше — дальше — быстрее. Кто дальше прыгает, у кого больше игрушек, кто ловчее что-то делает, кто быстрее научился читать. В школе это особенно обостряется, потому что детей начинают четко оценивать и шкалировать.

Говорить в психотерапии о безоценочном принятии клиента таким, каков он есть, в розовом смысле — без всяких оценок, — это абсурд, идеализм и передергивание реальности. Такого не бывает. Все мы осознанно или неосознанно каждую секунду оцениваем друг друга по множеству параметров.

Психотерапевт оценивает клиента и относится к нему исходя из этой оценки. Клиент постоянно оценивает психотерапевта и тоже относится к нему в соответствии со своими критериями. С точки зрения гештальттерапии важнее осознанность этих оценок: насколько я понимаю, что оцениваю клиента, по каким параметрам, какими инструментами измерения, отдаю ли себе отчет в том, как именно я его оцениваю.

Немаловажно поинтересоваться и тем, как клиент оценивает вас. Если у него был предыдущий опыт работы с другим психотерапевтом, вы неизбежно попадаете в зону сравнения. Это как второй брак: между вами и клиентом обязательно будет стоять тень предшествующего психотерапевта. Если их было несколько, то и теней будет несколько. В зону конкуренции вы все равно попадете.

Здесь важна ответственность психотерапевта за предъявление или непредъявление собственных оценок клиента. В действие вступает гештальтистский принцип уместности и своевременности. Оценка может быть уместной, но несвоевременной; может быть своевременной, но неуместной. И только когда совпадают оба контекста, когда оценка и своевременна, и уместна, а клиент активно ее просит, этот критерий можно осторожно предъявить.

Любые оценки нужно предъявлять очень осторожно, потому что они могут тут же спровоцировать взрыв невротической симптоматики. С другой стороны, из чисто утилитарных соображений это не всегда плохо: если невротическая симптоматика выходит наружу, появляется материал для работы, особенно если до этого его долго не было.

Невротический фактор оценки, конкуренции и сравнения значим уже в школе. В восемь-десять лет он вырисовывается в четкую личностную структуру вокруг полюсов компетентности и некомпетентности: глупый — умный, способный — неспособный. Добрые учителя всячески этому способствуют, раздавая эпитеты: «Этот ребенок способный, а этот неспособный», «Отстающий, успевающий». Это хорошее невротическое поле.

Помимо семьи, школа, конечно, является вторым по значимости рассадником невротических состояний. И это нормально: где же еще их брать, кроме как дома и в школе? Школа — травматичное место. Прожить ее без серьезных психотравм, особенно связанных со сравнением себя с другими по критериям «хуже — лучше», «способный — неспособный», мне кажется, практически невозможно. По крайней мере, это очень тяжело.

В подростковом возрасте эта проблема тоже настигает человека, но не в такой степени. Пока он остается в школе и не вышел в реальный социальный мир взрослых взаимодействий, в мир настоящей конкуренции, она звучит сравнительно слабо.

Глобальный вопрос подросткового возраста — формирование идентичности, ответ на вопросы: «Кто я? Какой я?» Формируется то, что в гештальттерапии называется функцией Personality. В гештальттерапии вообще нет понятия частей личности, есть понятие функций Self. Но можно проще называть это функцией личности.

Подростку нужно ответить на несколько вопросов: кто я для себя и кто я для других? Кто я в личностно-психологическом плане? Монстр ли я, неудачник? Достаточно ли я хорош или недостаточно хорош? Может быть, я превосходен, а может быть, я вообще никак? Кто я для родителей и для референтных подростковых групп?

Далее ему нужно решить, что делать со своими инстинктами — сексуальностью и агрессивностью. Кто я в плане сексуальной идентичности: мужского я пола или женского? Что мне делать с этим либидо? Как организовывать гетеросексуальное взаимодействие, ухаживание, флирт, сексуальный контакт? Как пользоваться своей сексуальностью и пережить бурные эмоции так, чтобы не разнесло на куски?

Это комплекс вопросов, связанных, например, с собственной привлекательностью для других. Здесь находится нормальный источник подростковой дисморфофобии и дисморфомании: нерешенная проблема восприятия своего физического облика. Значимы и нерешенные коммуникативные проблемы — степень способности предъявить на границе контакта свою сексуальность, в каких формах и поведенческих проявлениях это делать, насколько, где и когда это уместно.

В подростковом возрасте существует много закидонов, связанных с этим. Например, у девочки была мечта все время заныкать отцовскую шляпу, чтобы он разрешил ей ее носить. Он давал ей шляпу — и она была совершенно счастлива, успокаивалась. Довольно часто она просила поносить майку или какую-нибудь старую рубашку. У меня, например, дочка одно время просила мои личные рубашки: я заправлял их в штаны, а она носила как куртку. И это классный момент: что-то заныкать у папаши, какую-нибудь майку, желательно уже поношенную. В этом самый кайф.

Именно в этом возрасте начинаются первые эксперименты с психоактивными веществами. Первые пробы часто бывают гораздо раньше: в семь, восемь, десять, одиннадцать, двенадцать лет. Не имеется в виду стакан или опьянение — иногда это просто глоток или попробовать на язык. Я, например, в семь или восемь лет попробовал глоточек шампанского. Это первый экспериментальный контакт, а эксперименты с опьянением обычно начинаются уже в подростковом возрасте.

Я хотел бы дать ценную рекомендацию по восстановлению полной картины контакта человека с алкоголем. Моя позиция состоит в том, что первый контакт с алкоголем не является физическим: он психологический и возникает тогда, когда ребенок узнает о существовании алкоголя и о его эффектах на взрослых. У него уже есть некоторое представление о виртуальном алкоголе. И не всегда анамнез собирают с этой точки зрения: какую систему убеждений ребенок тогда выработал об алкоголе, что он для себя понял, с чем потом пришел к первой пробе и первому опьянению. Это некоторый преданамнез. В наркологии обычно собирают сведения о первой пробе, но не о первой информации.

Меня особенно поразил один клиент, интеллигентнейший доктор, довольно циклотимический алкоголик. Он говорил, что ничего не помнит. Но когда мы начали целенаправленно разбирать его историю, выяснилось, что первый контакт с алкоголем произошел в четыре года. Под лестницей дома — они жили в каком-то старом двухэтажном доме — он нашел спрятанные кем-то из соседей бутылку коньяка и палку сервелата в пакете. Принес домой. Мать устроила скандал, сервелат выбросила, но коньяк припрятала. Какой вывод сделал четырехлетний ребенок? «Я понял, что алкоголь — это что-то очень ценное». Это мощное убеждение.

Работу по пересмотру, например, его интроекта, то есть убеждения, сформированного в детстве, имеет смысл начать с базового убеждения: «Алкоголь — это что-то ценное». Если его не убрать, оно неизбежно будет подпитывать психологический компонент тяги. Такие непереоцененные убеждения я называю кусками замерзшей феноменологии — замерзшими кусками детского опыта. Их очень полезно извлекать на поверхность.

Это похоже на перемет. Когда поднимаешь его из глубины, большинство крючков пустые, но на некоторых может оказаться очень крупная рыба. Поэтому лучше проверить все крючки. Перемет — это длинная рыболовная снасть: шнур с якорем, на котором множество крючков. На каждый насаживают живца или червей; крючков может быть двадцать-тридцать, можно целую реку перекрыть. Снасть выводится на берег, закрепляется на колышке, отмечается — и уходишь. Потом натягиваешь шнур, едешь на лодке и поднимаешь его, просматривая каждый крючок. Ты не знаешь, на каком будет рыба. Здесь совершенно та же метафора: даже пустые зацепки надо посмотреть, неизвестно, на каком крючке окажется улов.

Историю контакта с алкоголем надо воссоздавать целиком. Она состоит не только из предшествующего жизненного опыта и физиологических контактов, но и из дистанционных, виртуальных переживаний. Отношения «я — алкоголь» формируются гораздо раньше, чем человек поднесет к губам первый стакан пива, и часто они очень яркие. Детство имеет характер импринтинга, то есть обучения с первого предъявления. Детские впечатления самые яркие и устойчивые. Особенно ранние, до шести-семи лет, часто не осознаются и не помнятся, но это не значит, что их нет. Они опосредованно влияют на формирование поведения, на способы контакта со средой и с алкоголем.

Так формируется представление, что алкоголь — некий объект мира, обладающий большой ценностью. Большинство представлений об эффектах алкоголя выносится из раннего детского или подросткового опыта. У многих тяжело пьющих, алкогольнозависимых людей я, между прочим, находил очень поздние первые пробы — в восемнадцать, девятнадцать, двадцать лет. И мне кажется неслучайным такое длительное избегание экспериментов. Когда собираешь анамнез дальше, выясняется, что в наследственности было много тяжелых алкоголиков. Семейный мир оказывал такое давление, которое отодвигало первые пробы, как бы охраняло человека от ранней алкоголизации, особенно при тяжелой биологической наследственности. Но даже попробовав поздно, такие люди в силу биологических особенностей нередко дают тяжелое, злокачественное течение зависимости. У них нет активного детско-подросткового опыта алкоголизации. Это такой клинический парадоксальный феномен.

Конечно, большинство людей не спивается и не страдает алкогольной зависимостью. Я привел лишь пример: разные обстоятельства могут складываться очень деструктивно. Но обычно у пьющих людей первые впечатления эмоционально приятны. Алкоголь связывается с праздником, с тем, что семья вместе, папа веселый, дает деньги на игрушки или жвачку. Детский опыт подкрепляется мощным позитивным эмоциональным зарядом: папаша получил получку, хорошо выпил, пришел, раздает детям деньги и конфеты, шутит, играет с ними. А без этого ходит мрачный, угрюмый, высказывает претензии. Представления об эффектах алкоголя набираются гораздо раньше первой пробы.

Тему наркотиков я знаю хуже, потому что меньше работаю с наркоманами. Обычно встреча с наркотиками все же происходит позже, и механизмы там другие. Но любой наркотик, в том числе алкоголь, любое психоактивное вещество своими эффектами обслуживает незавершенные, нереализованные потребности. Причем именно те, которые накопились к моменту появления позитивных эффектов, когда человек начал испытывать эффект опьянения. Вещество становится химическим средством решения проблем.

С точки зрения гештальт-терапии рвотная реакция на алкоголь — совершенно нормальная защитная реакция отторжения организмом высокоактивных, опасных для него химических продуктов. Если ее нет, значит, уже изначально что-то не так. Парадокс в том, что умение пить, привыкание пить в подростковом возрасте происходит ценой подавления защитных механизмов. Мы прерываем контакт с собственными защитными реакциями: с тошнотой, дискомфортом, рвотным рефлексом. Чтобы освободиться от влияния родителей, человек предпочитает влияние вещества. Вместо разрешения проблемных отношений с людьми, особенно с родителями, он выводит на границу контакта алкоголь.

Среди мотивов употребления есть релаксирующая, рекреативная мотивация: отдохнуть, расслабиться, снять утомление. Одно дело — седативный эффект, то есть снятие возбуждения, другое — снятие истощения, вялости, усталости. На мой взгляд, сюда часто примешивается и активирующая, энергизирующая функция, хотя субъективный дискомфорт от усталости алкоголь действительно снимает. Есть коммуникативная мотивация, ритуальная, традиционная, а также так называемая субмиссивная — под влиянием среды; правильнее назвать ее зависимой. Наконец, есть мотивация снять похмелье, дискомфорт от предыдущего употребления, и это уже откровенно патологический мотив. Но в остальных видах мотивации самих по себе нет ничего дурного: это важные человеческие потребности.

При сборе анамнеза, чтобы человек осознавал эффекты, я всегда задаю клиенту вопрос: «Что такого вы позволяете себе пьяным, чего не можете позволить себе трезвым?» Другой вариант: «Можете ли вы позволить себе трезвым все те формы поведения, которые позволяете себе пьяным?» Очень терапевтично предложить клиенту поэкспериментировать трезвым: попробовать вести себя с той степенью свободы, которая появляется у него в опьянении.

С моей точки зрения, большинство алкоголиков — моралисты в сто раз больше, чем каждый из нас. У них гораздо больше стыда и моральных запретов. Эти запреты интроективные, то есть воспринятые от родителей, значимых людей или религиозных догм. Как правило, они не осознаются или осознаются мало. Вывести эти запреты на границу контакта и пересмотреть их ценность, болезненность и актуальность на сегодняшний день — большой облегчающий процесс. Особенно сильно звучит для них мысль, что взрослому человеку не нужны специальные разрешения, кроме разрешения от себя самого.

Я проходил гештальт-терапию с Бобом Резником из Лос-Анджелесского гештальт-института. Это было больше двух лет, он приезжал в Москву. Он выдал интересную, сложную фразу, которую я записал: «Ты становишься взрослым тогда, когда делаешь то, что хочешь, даже если твоя мама говорит, что ты должен делать это». Когда говоришь эту фразу людям, она их ошарашивает: они начинают ее переваривать, а потом надолго замолкают.

Алкоголь употребляют для получения определенных эффектов. А алкогольные и наркотические эффекты нужны как энергетическое сопровождение для решения задач реализации себя на границе контакта в разных жизненных контекстах и для облегчения самой контактной границы. Она может быть очень жесткой. Подросток или молодой человек может быть склонен к ретрофлексии, зажатости, остановке собственных действий, подавлению реакций. Тогда можно говорить о жесткой, ригидной контактной границе. Он стискивает зубы, подавляет себя, мучается стеснением, сомнениями, тревогой. Таких подростков много, и это нормальное подростковое состояние. Да и среди взрослых таких немало.

Когда много стыда, особенно стыда за себя, когда сильное чувство вины, когда человек подавлен и депрессирован в своей активности постоянными «не делай того», «не делай этого», «ты должен то», «ты должен это», его активность оказывается сильно остановленной. Тогда контактная граница по ретрофлексивному типу становится жестко закрытой. Вдумайтесь в сами слова: застенчивость — человек как за стеной; зажатость — буквально мышечный панцирь; стеснительность — он чувствует себя в тесноте.

Можно предложить клиенту материализовать эти слова телом: «Покажи, как выглядит застенчивость. Покажи зажатость, стеснительность. Хочешь стать маленьким — стань, покажи». Люди сползают на пол, сворачиваются в комок, принимают эмбриональную позу, сидят напрягшись. Очень часто алкоголь используется для облегчения этой ретрофлексии, для того чтобы сделать контактную границу более легкой, гибкой и подвижной, почувствовать коммуникативную и эмоциональную легкость, освободить физиологию.

На поддержание поверхностного мышечного гипертонуса тратится огромное количество энергии. В ситуациях стеснения можно исследовать тонус мышц плеч, шеи, груди, передней поверхности тела. Просто осознайте это напряжение: человек буквально носит броню. Есть и другие группы напряжения. Состояние стеснительности, застенчивости, стыда носится внутри тела: обычно в районе горла, голосовых связок. От смущения пропадает голос, человек сипит — это гипертонус голосовых связок. Есть гипертонус сфинктеров пищеводного отверстия диафрагмы: дыхание застывает, останавливается. Есть гипертонус мышц тазового дна, очень малоосознаваемой зоны, гипертонус уретральных и анальных сфинктеров. И еще одна малоосознаваемая зона, с которой любят работать телесные терапевты, — гипертонус мышц дна рта, около подъязычной области.

Обратите внимание: все эти мышцы замыкают какие-то отверстия или узкие места человеческого тела, физиологически создают стеснение. Челюстные мышцы закрывают рот, мышцы дна языка закрывают глотку, мышцы гортани и дыхательные мышцы перекрывают дыхание — и так далее. Во всех узких местах возникает гипертонус. Это состояние закрытой контактной границы.

А потом человек выпивает стакан водки — и появляется голос, слух, дыхание; он розовеет, глазки блестят, движения становятся свободными. Он начинает дышать животом — и мужчины, и женщины. Это так называемое брюшное, биологическое дыхание, как у животных. Начинает двигаться таз, меняется дыхание, в голосе появляются не грудные, а брюшные, более биологичные обертоны. Сразу становится легче.

Чтобы добиться таких эффектов с другим человеком, надо как-то сблизиться в контакте, выяснить отношения, прояснить антипатию. Первым делом обычно проясняются негативные отношения друг к другу — их нужно пережить. Потом снова прояснять, находить хорошие черты, проникаться симпатией, почувствовать ее и допустить в контакте. Там море работы, а алкоголь делает это как будто в один момент. Понимаете разницу? Сколько напряжения нужно затратить, чтобы получить это естественным путем.

В подростковом возрасте алкоголизирующийся человек получает химический опыт очень быстрого решения физиологических, контактных и эмоциональных проблем. Мы все, кто алкоголизировался, этот опыт знаем. Но большинство людей вырастают здоровыми, независимыми от алкоголя и наркотиков — и мужчины, и женщины. Почему? Потому что худо-бедно, со скрипом, они пробиваются через эти джунгли отношений, учатся обращаться со своими чувствами. Это тяжело, трудно, непросто.

Проблемы возникают тогда, когда человек в подростковом возрасте не прошел через пубертат, не продрался, как через наждачную бумагу, через кризисные джунгли и не вырвался на взрослый простор — исцарапанный, побитый, усталый, но довольный, — в своей бушующей сексуальности и агрессивности.

В семье подростку необходимо иметь фигуру для конкуренции. Это нормально: конкуренция идет за то, кто круче в этом мире, кто лучше что-то умеет делать, кто лучше работает. Мужчина может доказывать матери, что он ничуть не хуже женщины как хозяин дома; дочь — доказывать матери свою состоятельность в женской роли.

Очень часто женщины-алкоголички отвергают своих матерей, ненавидят их, говорят о них гадости, дискредитируют как могут. Хотя далеко не всегда женщины, больные алкоголизмом, — плохие хозяйки, матери или жены. Я видел массу таких женщин, в том числе из новороссийской среды: они тихо пьют, у них тихие запои, это совсем не те, кто валяется под забором. В семье у них внешне может быть все нормально, но внутри обнаруживается неприятие матери и ее женской роли.

Самая страшная вещь — когда родитель одноименного пола отказывается от прямой конкуренции со своим подростком. Целительный момент наступает, когда папа или мама говорит сыну или дочери: «Ты в чем-то превзошел меня, ты в этом лучше, чем я». Не обязательно по всем параметрам. «Ты быстрее бегаешь, лучше плаваешь, прыгаешь в высоту, лучше читаешь, знаешь иностранные языки. Я тобой горжусь». Все, вопрос закрыт.

Если прямо признано: «Ты победил меня по каким-то параметрам конкуренции», — подросток получает право доказать, что он взрослый. Конечно, для этого у родителя должно хватить ума и чувства сказать это, и чтобы это было правдой. Тогда все успокаивается: доказывать ничего не надо, разрешения спрашивать не нужно. Человек становится свободен от этой конкуренции и перестает быть подростком.

Поэтому в профилактическом плане очень важны совместные занятия с ребенком одноименного пола, требующие напряжения: спорт, аэробика, чтение, походы — что угодно. Там, где он может на равных с вами поконкурировать: кто лучше гребет на лодке, кто дольше несет рюкзак, кто меньше устает, легче забирается в гору, кто лучше готовит — дочка или мать. Для подростка крайне важно признание: «Вот в этом ты лучше». Тогда ему не нужно компульсивно-нарциссически доказывать сверстникам, что он круче папаши, и не нужно доказывать это в пьяном виде. Ему уже сказали: «Да, ты крутой. Ты суперстар».

Для меня поэтому очень важной была супервизия в течение нескольких лет. Сначала я обижался и злился на супервизора. Потом злость достигла неимоверного уровня: во время супервизии я испытывал к ней лютую ненависть, хотелось ее убить или хотя бы дать по морде. Когда мы это прояснили, она спросила: «Что тебе хочется сказать?» Я набрался смелости и сказал: «Мне хочется дать тебе по морде. Вообще пошла ты». После этого резко полегчало, и отношения очень наладились.

Она намного умнее меня, и потом я стал ее слышать. Стал слышать ее признание: «Я же тебе открытым текстом говорю, что ты хорошо работаешь, а ты не слышишь, потому что ищешь другое». Пока разборок не было, этого услышать было невозможно. Взаимоотношения терапевта и клиента чем-то напоминают эти отношения, а взаимоотношения терапевта и супервизора проявляют их еще в более открытой форме. И там тоже возникают очень непростые переживания.

При более глубокой зависимости человек, по большому счету, еще младенец, еще не рожденный как отдельная личность. Он даже не научился выносить присутствие другого рядом. Для него вопрос безопасности во взаимоотношениях с родителями гораздо глубже; это более глубокая патология по шизоидным полюсам. Поэтому лечить его нужно на порядок дольше, чем наркомана.

Очень часто наркоман в процессе псевдовзросления превращается в алкоголика, а алкоголик — в тяжелейшего невротика на следующей стадии развития. Если лечить наркомана, он может перейти из наркоманической структуры в структуру личности алкоголика; затем, если разбираться с этим, — в структуру зависимого невротика, то есть в более легкую патологию этого поля. И его затем нужно лечить как довольно тяжелого невротика.

Взрослая патология разная, разнородная. Все зависит не от диагноза. Я не верю в нервную булимию, нервную анорексию, компульсивную еду как в самостоятельные объясняющие диагнозы. Нужно искать, на каком личностном пласте это реализуется. Поэтому я и говорю об этом второй час: важнее исследовать мотивацию, мотивационную структуру, то, что предрасполагает к этому.

Нужно ответить на три вопроса: что происходит с человеком в момент употребления, как это реализуется в деятельности на контактной границе и зачем ему это нужно. Если говорить языком гештальта, какую незавершенную потребность он реализует через зависимое поведение.

Вчера я предлагал поискать у себя примеры несвободного поведения, привязанного к объекту, субъекту или процессу. Например, зависимость от мнения окружающих. Но важно заметить, что ты делаешь сейчас: ты спрашиваешь мое мнение. Если бы ты сказала это в форме утверждения, это было бы свободным заявлением.

Зависимость от чужих оценок, инструкций, советов, мнений в какой-то мере есть у всех, но выражена по-разному. Если это состояние доминирует, можно говорить о созависимости: я модифицирую свое поведение так, чтобы соответствовать ожиданиям другого человека. Мое поведение становится несвободным. Так часто бывает и в благополучных семьях: дети не живут свою жизнь, а играют роль в соответствии с предложенными им ролевыми характеристиками.

Александра говорит: «Я очень часто беру для своей жизни жизненные принципы у других людей. Всех спрашиваю, у всех прошу совет. Недавно одна женщина сказала мне: “У тебя нет мужчин, тебе нужно делать только то-то, жить вот так. И ты эгоистка”. Я поверила, что я эгоистка. После этого у меня возникло такое недоверие к этой женщине, что меня от нее отбросило. Кто-то хочет помочь, но помогает криво, а я сразу думаю: “Как же мне теперь жить с этим? Мне нужно срочно что-то иметь, чтобы жить дальше”».

Она рассказывает, что внимательно слушает все, что говорит мама, принимает это на веру. Ее жизненные принципы складываются по книжкам: что-то прочла — «ага, берем», встретила другую мысль — тоже берет. «У меня практически нет лица, очень мало своего. И еще важно, как я выгляжу: если кто-то на меня чуть-чуть не так посмотрит, мне сразу плохо. Если я сделала что-то плохо или что-то не так решила — страшно. Что с этим делать? Я сама чего-то стою?»

Когда она говорит об одежде, она тяжело вздыхает. За этим чувствуется полное неприятие наряженного, модного тела. Хотя выбор вещей она вроде бы делает сама, она обязательно советуется. Ей говорят, что вещь плохая, — и она сразу соглашается.

«Давай попробуем разобраться, — отвечает терапевт. — Ты чувствуешь себя зависимой от моих оценок: как ты одеваешься, как себя ведешь. Ты чувствуешь зависимость от стереотипа поведения, от того, что должна вести себя в соответствии с ним?» — «Да».

Александра говорит: «Я вам не доверяю». Терапевт отвечает: «Очень здорово, это мне интересно. С какой стати тебе мне доверять? Ты видишь меня второй день, всего четвертый час своей жизни в довольно большой группе. Я человек из другого города, вообще из другой страны. Почему ты должна мне доверять?»

Он предлагает остановиться на этом: «Ты просто видишь меня, и тебе этого достаточно? Я совершенно незнакомый тебе человек, ты не знаешь, кто я. Возможно, у тебя есть какие-то ожидания относительно меня. Мне интересно, чем я могу быть тебе полезен, чем могу помочь».

Александра сначала говорит, что Дима ее к нему очень рекомендовал, и терапевт замечает: это снова чужое мнение, то, что она обычно делает по жизни. «А сейчас ты можешь непосредственно видеть меня. Какие чувства, какие эмоции у тебя сейчас ко мне?» Она отвечает, что страха нет, есть доверие, что она пришла за помощью.

На вопрос о том, что она думает о нем, Александра отвечает: «Я думаю, что вы нормальный человек, несмотря на то, что вы психиатр. Потому что у меня был опыт общения с психиатром, и я считала, что они ненормальные. Вы не похожи. У вас нет чего-то навешанного, нет жесткой социальной маски. Вы более открытый человек. Мне кажется, у вас есть хороший способ снятия напряжения».

Терапевт обращает внимание на ее позу: голова склонена, глаза в пол, вид у нее словно согбенно-виноватый, будто она кается или что-то держит под затылком. Он просит ее немного посидеть так и прислушаться к себе.

Он замечает, что ее руки холодные. Александра говорит, что ей непросто прикоснуться к другому человеку; для нее это очень женское прикосновение и оно неприятно. Она пытается говорить так, чтобы другому человеку было понятно, подбирать красивые, ровные слова, которые он хорошо поймет. Терапевт спрашивает: «А для кого ты говоришь красиво и ровно?»

— Мне прикоснуться к другому человеку… я не знаю. Для меня это вообще очень непросто. Это очень женское прикосновение, неприятное.

— Скажите что-нибудь красивое, ровное.

— А для кого ты говоришь? «Красивое, ровное» — для каких людей?

— Люди сейчас скажут: «Да, отличный парень».

— Откуда ты знаешь?

— Я не могу тебе сказать…

— Ты говоришь много. У меня впечатление, что ты говоришь, говоришь, говоришь. Я тебя останавливаю. Что для тебя значит, если я остановлю тебя?

— Если я сейчас буду разговаривать как с каким-то другом или подругой, это будет некрасиво.

— Не понял.

— Ну, вообще это будет некрасиво.

— Стой. Ты сильно торопишься. Как тебе со мной просто помолчать? Не начинай объяснять. Я слышу, что у меня уже появляется возбуждение. Ты заразительно улыбаешься и прикрываешь глаза, но здесь есть опасность. Попробуй все же смотреть на меня.

— Я понимаю, что я почувствовала… Я чувствую, что я чувствую.

— Знаешь, Саша, можно я так скажу? Есть разные формы имени. Ты все объясняешь. Я не умею читать твои мысли. Я вижу, что ты сидишь, дышишь, как-то улыбаешься, закрываешь глаза; что-то с тобой происходит. Но что именно — я даже не догадываюсь и не пытаюсь. Попробуй сказать конкретно: что ты думала сейчас, когда я смотрел на тебя?

— Я думала, что вы понимаете мое настроение, что я нервничаю.

— Саша, похоже ли то, что сейчас произошло между нами, на то, что ты обычно проделываешь в отношениях с другими людьми? Когда есть неопределенность, неясно отношение к тебе, возникает напряжение, и ты начинаешь думать о том, что другой человек думает про тебя.

— Я вспомнила, что вы понимаете мое состояние, что я нервничаю, что я в тревоге.

— Значит, это похоже на то, что происходит и с другими, только там страшнее?

— Да, боюсь, но меньше.

— Хорошо, Саша, я добавляю пять минут. Попробуй сейчас произвольно пофантазировать о потоке моих мыслей по поводу тебя. Что тебе приходит в голову, когда ты думаешь о том, что я думаю о тебе сейчас?

— Я думаю, что вы приглашаете меня… заботиться, выполнять все, что я хочу.

— Попробуй смотреть на меня.

— Я не могу на вас смотреть.

— Когда ты сказала, что думаешь о моих мыслях, я почувствовал напряжение. С другой стороны, все спокойно. Я предлагаю тебе сказать прямо: «Я фантазирую про вас, что вы думаете…»

— Я фантазирую про вас.

— Похоже ли это на процесс, который ты проделываешь в отношениях с другими людьми: фантазируешь о том, как они думают о тебе? Но это твои мысли. Это ты думаешь; их здесь нет. И твои предположения могут быть неверны.

— Мне все-таки кажется, что я не совершаю ошибок в понимании.

— Ты уверена? Когда ты молчишь, понять тебя невозможно. Мне надо спрашивать. Я почувствовал тебя, когда ты ко мне прикоснулась, но я могу чувствовать только свое отношение к тебе: свои мысли, чувства, возбуждение. Оно и к тебе, и про тебя, и про меня — но это мои чувства. Я могу быть чувствительным к себе, к своей жизни, к своему отношению. Может быть, что-то похожее происходит и у тебя, но чувствовать за другого я не могу. Аналогично: то, что ты приписываешь другим, в общем-то, является тем, что ты думаешь про себя.

— Знаешь, с тобой гораздо спокойнее, когда ты перестаешь улыбаться, хихикать и много объяснять. Я теперь понял, какое чувство у меня было, когда ты долго-долго все объясняла: у меня выросла тревога, потому что я не знал, что ты думаешь.

— Я хочу спросить, как ты себя чувствуешь и что это за образ для тебя?

— Я чувствую себя нервной. Но это неважно, это такая нормальная система…

— Ты впервые сидишь клиенткой на таком большом семинаре. Мне приятно слышать про твою тревогу: действительно тревожно быть первым клиентом среди незнакомых людей, в неизвестной реальности.

— У меня нет тревоги по отношению к ним. У меня есть тревога по отношению к вам. Я не знаю, что я сейчас могу сделать.

— Спасибо. Я намерен закончить. Мне очень полегчало, когда ты сказала: «По отношению ко мне».

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Я тоже хочу тебе сказать: когда ты много-много говорила, я не успел сказать все. Когда ты сказала про глухую деревню, я вспомнил глухую-глухую деревню, откуда родом мой дед. Она называется Берестик. Я был там в детстве, и у меня почти слезы были. Человек-то хоть может вернуться в кристалл, но я уже не выберусь. Там до сих пор живет мой дядя.

Вот это утрата границ, вот оно — влияние. Приписывание другим собственных мыслей о себе и поведение в соответствии с фантазиями о том, что другие думают о тебе. Но это все-таки свои собственные мысли. Для чего это делается? Чтобы избавиться от этих фигур. Это механизм прерывания контакта с тревогой и одновременно с другим человеком.

Здесь я выскажу гипотезу: поскольку базовым чувством была тревога, страх, Саша опасалась спрашивать. Фигура тревоги была скрыта, и происходило тщательное избегание контакта с ней. Фигурой может быть какое-то ясное чувство, переживание, проблема — с этим работать легче. Более сложная работа, в частности, бывает с зависимостями на первых этапах. Потом все равно появляются конкретные фигуры, как здесь: тревога уже становится более ясной. Можно прояснить, о чем тревога, и помочь человеку ее пережить.

Избегание контакта и неприятие своих переживаний — это важно. Но первоначальной фигурой был привычный Сашин паттерн, механизм стереотипного избегания контакта со своей тревогой, внутренним миром и другими людьми. То есть фигурой была довольно сложная последовательность того, как она прерывает контакт. Этот стереотип неизбежно воспроизводился несколько раз. Он проявился уже в ее первой фразе, когда она села: фраза была запутанная, обходящая.

Недавно в Россию приезжал Хеллингер. У него есть такая идея: клиент, предъявляя проблему, уже в первой фразе полностью выдает свое мировоззрение, свое место в мире, способы прерывания контакта и организации отношений. Нужно внимательно слушать первую спонтанную фразу. Я не был у Хеллингера, но люди, которые были, подкинули мне эту идею, и мне кажется, что в ней что-то есть. Первая спонтанная фраза очень многое говорит о человеке: он пока не ограничен рамками терапии и ведет себя привычным образом.

Задача — поймать этот паттерн, но сначала убедиться, что он повторяется: один раз, второй, третий. Затем вывести его на уровень осознавания, подержать клиента в нем, дать ему возможность побыть, повариться и обратить внимание на то, что он делает. Тогда появляется шанс прервать паттерн и дать человеку поискать другие возможности.

Она сказала, что со мной ей не очень страшно. Если страшно терпимо, клиент может пошевелиться и поискать более продуктивный, более здоровый способ обходиться со своей тревогой. Или просто пережить ее и обнаружить, что ничего трагичного не случается. Когда фигурой становится сам способ переживания, работа будет сложной и потребует чувствительности. Здесь важна наблюдательность: не столько то, что человек говорит, сколько то, как он говорит, как строит фразу, как семантически себя ведет.

Для кого она говорит? Для меня, для группы — старается ли она построить свою речь так, чтобы ее поняли и одобрили? Или это непосредственные вопросы, существующие независимо от меня и группы? Идея гештальтерапии состоит в том, чтобы, опираясь на объекты пространства терапевтической сессии, поставить клиента в такие условия, где старый механизм уже невозможно воспроизвести.

Например, можно создать зону неопределенности, некоторой неясности и тревожности. Тогда клиент волей-неволей вынужден рисковать и переориентироваться на новый механизм. Это возможно только в условиях доверия, если клиент чувствует безопасность происходящего. Как говорил Ференци, это зона безопасного риска: рисковать надо, но безопасность гарантируется терапией.

Если это первое условие не соблюдено, особенно с зависимыми и созависимыми клиентами, они тут же найдут способы минимизировать опасность привычной манипуляцией. Вспомните ее фразу: «Я чувствую, что вы все понимаете без слов». Это фантазия и ожидание по отношению ко мне: будто я некая магическая личность, которая все читает и понимает.

На самом деле это может быть еще глубже. Здесь есть психодинамический ход — тестирование переноса. Я со своей бородой могу вызывать у молодой девушки отцовский перенос, хотя сам гораздо моложе, чем должен был бы быть ее отец. Для бессознательного это не имеет значения: важна не только внешность, но и манера поведения, разница в возрасте, сама родительская фигура.

Перенос совершается не на реального отца в его сегодняшнем возрасте, а на того человека, каким он был запомнен в три-пять лет. Допустим, отцу сейчас пятьдесят, но в тот период, когда формировались первые эмоционально значимые отношения, ему могло быть двадцать пять, тридцать или тридцать пять лет. И отношение переносится на эту внутренне запомненную фигуру. Я не могу знать этого точно, поэтому мне важно прояснить, кого она во мне видит и с кем вообще имеет дело. Это особенно важно, когда отношения не договорены и есть большая разница в возрасте.

В терапию можно привнести реальность, создав обстановку неопределенности. Если прервать привычный стереотип клиента, с помощью которого он снимает тревогу, уходит от тоски, депрессии или прямого контакта, и не позволить ему сразу вернуться к этому стереотипу, можно ввести его в прямой контакт с собой. Например, вернуть взгляд и прервать болтовню.

Перед началом сессии я именно так и прервал этот поток: видно было, что она говорит, говорит, говорит, приводит один пример, второй — и поток не заканчивается. В какой-то момент достаточно. Это вопрос контракта. С зависимыми и созависимыми клиентами без контракта работать нельзя. Надо очень четко обозначать рамки: о чем мы говорим, сколько будет сессий, какова оплата, время, как долго человек ходит в терапию и при каких условиях работа прекращается.