Сепарационная травма и ее связь с зависимостью и нарциссизмом

Сепарационная травма, сепарационная тревога — это темы не совсем гештальтистские. Но мне кажется, нам важно обращаться к разным способам осмысления того, что происходит в клинике, потому что это расширяет наше мировоззрение и даёт новые углы зрения на то, что происходит с нами и с пациентами.

В последнее время эта тема меня очень интересует, я уже делал несколько докладов, коллеги на них присутствовали. Сложность в том, что тема бесконечная: к ней можно возвращаться очень долго, пытаясь точнее сформулировать то, что кажется сложным. А сложных мест здесь много. Поэтому, если в процессе будут возникать вопросы, меня можно перебивать и останавливать. Я буду говорить достаточно общо, и, если какие-то формулировки окажутся непонятными или вызовут расхождение, спрашивайте.

Сначала я обозначу несколько тезисов, а затем попробую их развернуть. Сила гештальт-подхода в том, что в нём много времени и внимания уделяется тому, как строятся отношения между клиентом и терапевтом. Это подход, ориентированный на взаимодействие, на совместный процесс, который разворачивается между людьми, на участие терапевта в построении достаточно хороших терапевтических отношений. Впоследствии эти отношения становятся для клиента исцеляющей средой. Это очень классная, очень здоровская вещь.

Если добавить к гештальт-подходу психодинамическое направление, появится представление о том, что то, как пациент или клиент выстраивает отношения, очень сильно определяется особенностями его раннего опыта. Психодинамическое измерение предполагает, что прошлое существует: то, что происходило раньше, травмы, особенности сепарации, влияют на то, каким образом человек строит отношения с нами.

Это важный момент, потому что качество отношений, которые пациент может с нами выстраивать, сильно зависит от уровня его личностной организации. Мы понимаем, что есть пациенты невротические, пограничные, психотически организованные. Качество контакта и отношений будет различаться в зависимости от того, на каком уровне организации находится пациент. А этот уровень, в свою очередь, определяется ранними событиями, которые уже прошли, но их эхо до сих пор звучит в кабинете, когда мы пытаемся выстроить с клиентом терапевтические отношения.

Главный тезис заключается в том, что терапия определяется качеством тех отношений, которые пациент способен построить. Однако некоторые особенности личностной организации приводят к тому, что клиенту трудно воспользоваться терапевтическими отношениями как питательной средой. В этом и состоит парадокс: мы предлагаем клиенту, грубо говоря, обильно накрытый стол, а он, как царь Мидас, может прикоснуться к нему и превратить съедобное в несъедобное. Ему сложно пользоваться тем, что мы можем предложить. Это определяется уровнем его организации и особенностями сепарационных процессов.

Мне нравится идея из психодинамического направления — терапии, фокусированной на переносе. Она говорит о том, что в терапии есть несколько стадий. Терапевтические отношения, в которых клиент может пользоваться терапевтом как источником роста и изменений, — это то, что происходит на второй стадии. На первой стадии мы пытаемся пригласить клиента в терапевтические отношения, сделать что-то с его возможностью ими пользоваться.

Фаза построения терапевтических отношений и преодоления последствий сепарационных травм — это отдельная часть работы. Чем глубже уровень расстройств, чем ниже уровень организации, тем больше времени потребуется, чтобы пригласить клиента именно в терапевтические отношения. Есть различные состояния — например, пограничное личностное расстройство, нервно-астенические особенности, — при которых клиент не пользуется терапией, а скорее сопротивляется ей, атакует её, контролирует терапевта, буквально превращает что-то питательное в непитательное и даже вредное. В такие отношения он по-настоящему не вступает.

Нам важно рассмотреть феномен, при котором клиент в силу особенностей раннего развития не способен вступить в хорошие, поддерживающие терапевтические отношения, а скорее сопротивляется им. И важно понять, что мы можем ему предоставить, что дать для того, чтобы с нами всё-таки случилось что-то хорошее.

Вопрос эмоциональной регуляции можно поставить двумя способами. Первый способ — когда клиент пользуется привычными защитными механизмами, чтобы снижать или регулировать уровень эмоционального напряжения. Защитных механизмов много, их изучают и гештальт-подход, и психоаналитическая терапия. Человек обучается каким-то способам регулировать своё эмоциональное напряжение, но эти способы в дальнейшем оказываются не очень хорошими. Можно не замечать или игнорировать сложные чувства, проецировать на другого человека тяжёлое эмоциональное переживание, не сталкиваться с ним, останавливать себя, препятствовать его проявлению. Способов много.

Проблема в том, что рано или поздно этот способ начинает приводить к трудностям. Невроз — это состояние, при котором клиент начинает страдать от способа адаптации, который когда-то приобрёл. Эта адаптация уже не даёт ему возможности развиваться и не позволяет удовлетворять все его потребности.

Второй способ — эмоциональная регуляция через отношения, когда клиент начинает пользоваться терапевтом для регуляции своего эмоционального состояния: не сам, внутри себя и за счёт защитных механизмов, а через другого человека. Но чтобы другой человек стал возможностью эмоциональной регуляции, должно пройти достаточно много времени. По сути, должна сформироваться хорошая привязанность. Это безопасное место, из которого я могу идти в сложные для себя переживания, заглядывать в травматический опыт, а затем возвращаться в это безопасное место и успокаиваться рядом с терапевтом. В идеале это то, к чему можно прийти.

В зависимости от того, как проходила сепарация, возможность эмоциональной регуляции через другого человека может существенно страдать. А у наших клиентов сепарация чаще всего проходила не очень хорошо. Поэтому сначала необходимо дойти до возможности выстроить отношения так, чтобы терапия вообще могла происходить. Различные виды сепарации по-разному влияют именно на доступ к этой возможности.

При психотическом уровне организации человек не способен переработать чувственное неудовлетворение. Для него неудовлетворение означает состояние смерти, распада психического. Если такого опыта было много, внутри психотических клиентов возникает зона хаоса, интенсивных аффектов, которые невозможно переработать. По сути, это опыт переживания отсутствия Я. Это очень тяжёлый опыт, но мы можем встречать таких пациентов.

Если говорить о тяжёлых формах зависимости, то здесь могут проявляться такие формы сепарационной тревоги, при которых сепарация уже произошла, но в психике остаётся очень много вопросов о выживании. Психика заполнена переживаниями ужаса, распада, внутреннего хаоса, которым невозможно управлять. Эти переживания могут формировать различные расстройства: психотические состояния и тяжёлые зависимости, например героиновую наркоманию.

Героин оказывается своеобразным ответом на переживание внутреннего ужаса: это наркотик, вызывающий эйфорию, комфорт, расслабление, переживающийся как нечто хорошее, происходящее со мной. Такая форма сепарационной тревоги, когда человек переживает интенсивный страх и ужас, часто звучит в речи зависимых пациентов. Например, они могут говорить: «Если мой партнёр уходит, я переживаю не просто одиночество, а потерю себя». Эта потеря себя переживается со страхом: если я не буду за кого-то держаться, то могу просто погибнуть, пропасть.

Переживание ужаса и страха довольно часто встречается у пациентов с разными формами зависимости — и химической, и эмоциональной. В контрпереносе мы также можем испытывать ощущение, что на нас нападают, что пациент разрушает отношения, сеттинг, рамку терапевтических отношений. Это может происходить потому, что терапевтические отношения приводят его к контакту с чем-то невыносимым, а это невыносимое переживается как распад.

Есть и другая форма сепарационной тревоги, находящаяся примерно в этой же области. То, о чём я говорил прежде, — скорее интенсивный ужас, страх; конфликт между ужасом и безопасностью здесь, по сути, не прорабатывается. Другая форма возникает тогда, когда у ребёнка уже появляется переживание: «Я в порядке, жить можно, моя психика сформирована, я переживаю целостность своего Я», — и ему нужно вступать в отношения с объектами.

До этого мать, по сути, не совсем объект, а скорее среда, осуществляющая уход. По-разному определяют момент, когда она становится объектом: иногда говорят о шести месяцах, когда ребёнок начинает фокусировать взгляд на матери; Малер, по-моему, пишет о восьми месяцах. В полгода вся эта история уже начинается. И тогда нужно решить следующую задачу: научиться вступать в отношения с другим человеком.

Сложность этой стадии в том, что необходимо проинтегрировать опыт, связанный с моим хорошим и плохим состоянием. Вначале психика пытается держать эти два опыта отдельно, и возникает механизм расщепления. У меня есть потребность, кто-то её угадывает, приходит ко мне, удовлетворяет меня — и это классно, я чувствую себя хорошо. Но мать не всегда угадывает, иногда она оказывается человеком, который не удовлетворяет мою потребность. Мне плохо, и мать тогда оказывается плохой.

Чтобы, грубо говоря, не сойти с ума, эти два опыта приходится удерживать раздельно: появляется хорошая мать и плохая мать. Но затем эти образы должны проинтегрироваться. Это очень важная стадия развития, на которой я понимаю, что человек может быть одновременно плохим и хорошим.

Эмоционально зависимым клиентам часто трудно выдержать мысль о том, что их партнёр не идеален, что он может быть и хорошим, и плохим, но при этом остаётся одним и тем же человеком. Отношения необходимо выстраивать с этим интегрированным образом. Проблема зависимых клиентов в том, что, когда партнёр не удовлетворяет их, они настолько сильно попадают в отрицательный полюс — где им плохо, их не видят, не чувствуют, где партнёр плохой, — что им крайне сложно дотянуться до опыта, в котором партнёр хороший и они сами хорошие.

Внутренний объект не говорит им: «Всё будет хорошо, плохое закончится, у вас всё равно хорошие отношения, этот человек тебя любит». При пограничном расщеплении этот опыт пропадает. Человек переживает себя тотально плохим: «Я плохой, я одинок, я брошен». И тот, кто пять минут назад был самым дорогим человеком, внезапно становится самым ужасным. Это понятно: самые болезненные вещи нам причиняют люди, которых мы любим. Но для переработки такого разочарования нужен достаточно большой психический ресурс. К сожалению, пограничная организация приводит к тому, что этого ресурса нет.

Человек попадает в этот полюс, и самостоятельно выйти из него ему крайне сложно. Тогда возникает пограничная динамика, пограничная форма сепарационной тревоги: он становится особенно чувствительным к переживанию брошенности, покинутости, которое, конечно, сопровождается ощущением, что с ним что-то не так. «Я плохой, я недостоин отношений, меня все бросят». Вокруг этой истории, по сути, и разворачивается пограничная динамика.

Это один из критериев диагностики пограничного расстройства согласно МКБ-11: интенсивный страх брошенности и активность, направленная на то, чтобы избежать этого переживания. Страх может быть настолько сильным, что приводит даже к переживаниям распада себя: человек не понимает, что с ним происходит.

Из этой истории могут возникать разные формы сепарационной тревоги. Например, если мы чувствуем себя брошенными, покинутыми и виноватыми в том, что своими действиями причинили вред другому, из-за чего этот другой стал плохим и покинул нас, тогда нам нужно очень сильно стараться. Возникает форма эмоциональной зависимости: пациент или клиент оказывается крайне озабочен вопросами, как сделать хорошо другому человеку, как его спасти, исцелить, что сделать, чтобы потом получить что-то в ответ.

Есть и другая форма. Пограничная стадия может быть ситуацией, в которой я нахожусь в диадных отношениях: есть я, есть мать — и больше никого. Возможность удовлетворить себя связана только с одним человеком. Эхо этой трагедии, когда всё зависит от одного человека, потом звучит и во взрослом возрасте. Клиенты говорят: «Я очень в этом человеке нуждаюсь, я очень много поставил на карту, очень много вложил в него своих ожиданий. Я встретил этого прекрасного человека, и он как раз тот самый, идеальный человек, который для меня создан, которого будто придумали высшие силы».

От такого человека невозможно отказаться, потому что отказ означает: «Если не он, то меня вообще не существует». Эти отношения невозможно закончить, потому что их завершение переживается как признание в страшных грехах, например в том, что я действительно полное ничтожество. Если этот прекрасный человек меня не выбирает, то почему? Потому что я ужасный. Так пограничная история разворачивается особенно бурно.

Мы видим пациента, который находится в мучительных отношениях, но не может из них уйти. Если он уйдёт, то обречёт себя на ещё больший кризис, в том числе связанный с угрозой собственного существования. Зависимое утверждение здесь, по сути, является защитной реакцией, способом не попадать в психическую абстиненцию.

Психическая абстиненция состоит в том, что сепарация происходит, человек ушёл, а я не могу сам себя успокоить. Я не могу на уход другого обратиться к своему внутреннему пространству и найти там опору. Поэтому сепарация не завершается: я остаюсь связанным с объектом, который, как мне кажется, должен меня успокаивать.

Тогда я начинаю быть очень требовательным к партнёру и сам становлюсь преследователем. Мне нужно, чтобы ты был для меня идеальным объектом. Если ты не удовлетворяешь меня так, как мне нужно, я буду либо отстраняться, чтобы манипулировать, либо преследовать. Это функциональное отношение к другому: он нужен не как отдельный человек, а как тот, кто должен выполнять определённую функцию.

Важно понимать, что эта требовательность возникает не от хорошей жизни. Клиент сталкивается с огромной психической болью: он напуган и раздавлен возможностью быть брошенным. Это похоже на ситуацию с утопающим: к нему советуют подплывать сзади, потому что в ужасе он может вцепиться в спасающего и утопить его вместе с собой. Пограничный страх примерно такой же: я настолько вовлечён в свои переживания, что не замечаю другого человека и могу вцепиться так, что сделаю ему больно, задушу его.

В этом смысле другого как отдельного человека не существует, потому что я не могу справиться с собой, не могу сам себя законтейнировать. Мне нужен другой как компресс на открытую рану. Это очень сложная и драматическая история.

Такая форма сепарационной тревоги будет разворачиваться и в терапевтических отношениях. Клиент ждёт, что терапевт будет очень хорошо его понимать, угадывать, будет идеальной мазью. Желательно при этом, чтобы клиенту не приходилось выполнять психическую работу: чтобы всё происходило на территории терапевта, а удовлетворение было не символическим — не в форме исследования того, что с ним происходит, — а очень конкретным, в словах, действиях, советах. «Мне плохо — сделай так, чтобы мне стало хорошо. А если ты этого не делаешь, значит, ты неидеальный».

Переход от пограничной стадии к невротической очень сложен, потому что приходится прощаться с идеей идеального объекта. Помогает возможность формировать внутренний объект: признать, что идеального партнёра не будет, но я могу сам себя успокоить и оплакать эту потерю.

В терапии придётся воспроизвести опыт, в котором я брошен. Терапевт может переживаться как холодный, не интересующийся человек — не потому, что он действительно таков, а потому, что клиенту необходимо воспроизвести и пережить эту ситуацию. Затем в какой-то момент он сможет заметить другой аспект терапевтического присутствия. Сначала нужно выложить все карты, проиграть все эти позиции, и только потом опыт присутствия терапевта начинает понемногу проникать внутрь.

У нарциссического клиента репертуар ролей, или диадных аффектов, сужен до диады ничтожности и всемогущества. По сути, я могу находиться только в двух позициях. Например, терапевт оказывается держателем ценного ресурса, и тогда клиент может переживать стыд. Ему становится необходимо отказаться от признания того, что у терапевта есть нечто ценное.

Нарциссический клиент испытывает много зависти. Но запрос не может сформироваться без признания: «У тебя, как у терапевта, есть что-то важное для меня, какой-то ресурс». Без этого нет ни работы, ни запроса. Для нарциссического клиента крайне сложно признать, что он нуждается в другом человеке.

Вместо нуждаемости такой клиент часто выстраивает отношения, в которых терапевт должен подпитывать его полюс всемогущества. У клиента может быть представление о себе: «Я красавчик, я молодец, у меня всё классно. Есть какие-то сложности, но это мелочи: в отношениях ерунда, близких отношений нет, людей я использую — но разве это важно?» В терапию он приходит как будто для того, чтобы терапевт подтвердил этот образ: «Конечно, ты молодец, а всё остальное — ерунда. Возможно, ещё и другие люди виноваты».

Иногда запрос звучит так: «Как мне повлиять на супругу, чтобы она наконец начала меня завтраками кормить? Какие слова найти? Вы же психолог, вы знаете, как манипулировать людьми, просто скажите мне». Такие запросы сами по себе очень показательны.

Много энергии уходит на поддержание этого полюса. Между клиентом и терапевтом словно стоит мощная сеть: через очень мелкое сито просеивается всё, чтобы взять только то, что подтверждает привычный образ себя. И если терапевт говорит что-то, что попадает в зону, с которой клиент не хочет сталкиваться, это переживается как угроза обрушения. Невозможно просто сказать: «Да, здесь я не очень хорош, но ничего страшного, я не идеален». Для нарциссического клиента это очень трудно: если что-то не так, рушится всё.

Основное слово здесь — контроль. Нарциссический клиент активно и вынужденно контролирует терапевтические отношения, потому что не может допустить, чтобы другой человек повлиял на него не так, как он сам этого хочет. Но суть терапии именно в обратном: я прихожу к терапевту, чтобы через его отклик он мог заметить, затронуть то место, которого я сам не вижу. Через это замечание я интегрируюсь, расширяю представление о себе, моя психика усложняется.

Чтобы жить с этим новым знанием о себе, нужно проделать большую внутреннюю работу. В этом терапия отличается от дружеской поддержки, где мне говорят то, что я и так о себе знаю. Задача терапии — узнать о себе что-то новое. Парадокс нарциссического клиента в том, что он говорит: «Я не хочу узнавать ничего нового, я хочу, чтобы вы подтвердили старое».

На то, чтобы выдерживать такой характер отношений, часто требуется много времени. Если терапевт делает что-то, что клиенту не подходит, — а это неизбежно, потому что терапевт иначе обращается с психическим аппаратом, — клиент может начать его обесценивать. Но не полностью: если тотально обесценить терапевта, получится, что я сам дурак, раз выбрал такого терапевта. Однако и слишком превозносить его нельзя, потому что тогда я сам окажусь хуже. Поэтому возникает сложный баланс: обесценить, но не до конца.

В терапии это проявляется очень изысканно. Клиент может всё уничтожать или отвечать: «Да, но…» Например, после удачной интервенции он говорит: «Да, я это знал», — и власть снова оказывается у него. Или: «Да, мы об этом говорили, но сейчас это для меня неактуально, зачем мы об этом говорим?» — хотя вся сессия была посвящена именно этому. Получается, что говорить об этом будто бы и не стоило, потому что клиент якобы и так всё знает.

Важно описательно понимать, что происходит с клиентом и что происходит с нами рядом с ним. Тогда у терапии появляются две опоры. С одной стороны, мы принимаем старый способ клиента; с другой — пытаемся в этом старом способе, который он на нас перекладывает, найти новые маршруты. Мы пробуем по-другому прожить этот опыт — с большим пониманием, большей настроенностью и большим присутствием фигуры, которая смотрит любящим взглядом и пытается ответить на вопрос: «Что же тебе нужно?»

Похоже, травма возникает тогда, когда присутствия заботящегося человека, который с любовью смотрит и пытается понять, что тебе нужно, всё время было недостаточно. И тогда мы, по сути, становимся теми персонажами, которые пытаются этот опыт восполнить и пережить.

На вопрос о невротической сепарационной тревоге: невротическая тревога хороша тем, что в ней появляется момент, когда мы пытаемся отвечать на вопрос, исследовать происходящее.

Если говорить о стратегии терапевта, то она заключается в том, что мы, с одной стороны, выдерживаем то, что происходит с клиентом, а с другой — пробуем давать интерпретации, называя то, что клиент делает. Мы одновременно участвуем в процессе и за счёт контрпереноса, эмоционального и эмпатического резонанса пытаемся понять, что с нами происходит и какая потребность движет клиентом. Мы присутствуем и пытаемся назвать происходящее.

Здесь важны две вещи: понимание и проживание. Особенно если речь идёт о ранних травмах: какие-то вещи сначала нужно прожить, и только потом появляется возможность их назвать.

Возникает вопрос о клиенте, который не может без другого и как будто говорит: «Мне плохо, сделай мне хорошо». Должны ли мы подвигать его к тому, чтобы он учился справляться сам? Да, но это происходит не через прямое требование: «Всё, теперь придётся самому». Терапевтические отношения предполагают длительность, и, когда приходит очень нуждающийся клиент, мы прежде всего пытаемся на него настроиться. Именно качество этой настройки оказывается важным: оно становится символическим знаком того, что меня здесь, кажется, любят.

Через эту настройку мы даём клиенту хотя бы небольшое облегчение. Со временем у него может сформироваться переживание: он приходит в терапию — и ему становится чуть понятнее и легче. Он ещё не всегда понимает почему: может быть, потому что выговорился, а может быть, просто потому, что оказался в уютном кабинете. Пока это ещё не вполне объектные отношения: человек просто знает, что раз в неделю он приходит, открывает рот — и ему становится легче. Но это уже очень хороший знак.

Потом клиент говорит: «Мне было трудно, я вас вспомнил, как будто немного с вами поговорил — и стало легче». Так постепенно формируется нечто вроде переходного объекта. А затем он может сказать: «Я уже ждал нашей встречи». Тогда он успокаивается не просто обо что-то, а за счёт определённых отношений. Эти отношения начинают внутренне резонировать: клиент понимает, что именно этот человек делает что-то, что его успокаивает.

Это можно назвать первичным признанием нуждаемости, появлением внутренней мамы. Иногда клиент приходит в тяжёлом состоянии и стремится поскорее оказаться в терапии. Может возникнуть тревога: не становится ли это слиянием? Некоторое слияние здесь неизбежно и необходимо, но терапия благодаря своей ритмичности и сеттингу не превращается в слияние.

Если бы терапевт был доступен двадцать четыре часа в сутки и клиент мог звонить в четыре утра со словами: «Я понимаю, что вы хотите спать, но послушайте», — это было бы слиянием. Но в терапии есть конкретный час: мы что-то делаем вместе, а потом расстаёмся. И это расставание тоже запускает психические процессы и переживания, о которых затем можно начать говорить. Клиент учится выдерживать отсутствие другого.

Если в сложной ситуации клиент думает: «Терапевт, наверное, сказал бы мне вот так», слышит голос терапевта, и это ему помогает, — это интериоризация терапевтической функции, создание репрезентации. Такой опыт становится возможным потому, что прежде уже был опыт: рядом с другим мне становится немного легче. Сначала это как будто принадлежит терапевту, кабинету, сеттингу, но постепенно становится моим. Тогда человек может опереться на это в трудный момент, а потом прийти и поговорить об этом с терапевтом.

Процессы, о которых мы говорили, в основном настраиваются в самом раннем возрасте, до пяти-шести лет. Но затем есть и пубертатный кризис, в котором многое воспроизводится. Кроме того, мы продолжаем встречаться с разными людьми. Есть формула, которая мне нравится: если человек организован ближе к невротическому полюсу, он скорее может исцеляться через отношения с другими людьми. Если же организация ближе к пограничной, он скорее будет воспроизводить травмы и ретравматизироваться.

Чем ниже уровень патологии, тем сложнее человеку принять что-то новое. Пограничному клиенту крайне трудно увидеть новое: из-за контроля он скорее будет видеть то, что ожидает увидеть. Невротический клиент, напротив, предполагает, что то, что он знает, — это ещё не всё. Он приходит к терапевту именно за этим и может сказать: «Я и сам догадываюсь, что то, что я о себе знаю, — только часть».

Сепарация и привязанность — связанные вещи, потому что привязанность, по сути, является результатом той или иной сепарации. Хорошая привязанность предполагает, что человек может перерабатывать жизненные вызовы, выдерживать их и двигаться дальше, развиваться.

Травматическая или избегающая привязанность скорее приводит к тому, что на стресс человек реагирует декомпенсацией. Что-то происходит — и он либо становится сверхвозбуждённым, затопленным аффектами: ему нужно куда-то бежать, за кого-то хвататься, пить, совершать импульсивные покупки. Либо он делает вид, что ничего не происходит: всё нормально, его это не трогает. Но тогда не происходит этих циклов расширения и последующей сборки.

Хорошая привязанность означает, что человек способен к саморегуляции, у него достаточно развита ментализация — способность называть то, что с ним происходит. Он может распознавать другого человека, думать о нём как об отдельном существе, интересоваться: «Что с тобой происходит? Чего ты хочешь? Как ты это понимаешь?» Он может быть открытым новому. Это признаки хорошей привязанности.

Плохая привязанность, напротив, оставляет человека одного: либо брошенным, либо затопленным аффектом. Другой не успокаивает его, а, наоборот, разгоняет. Человек рядом присутствует, но от этого становится только хуже — это уже про небезопасную привязанность.

Связь с зависимым поведением здесь возможна, но это частный симптом. Важно смотреть, как именно нарушена дифференциация. Иногда речь идёт о заброшенности: ребёнком не интересовались, неважно было, что с ним происходит, и тогда не развивается интроспекция, интерес к собственному внутреннему миру. Иногда это результат гиперактивации, когда переживаний слишком много, слишком трудно, и нужна своего рода анестезия. В любом случае работа на повышение чувствительности имеет большое значение в терапии зависимых клиентов.