Эдипальный конфликт, психологическая сепарация и нарциссические защиты

Давайте попробуем начать. Моя лекция связана с темой признания. Эта тема очень важна для нас как для гештальтерапевтов, потому что вокруг признания выстроена такая важная гештальтийская концепция, как диалог. Мы понимаем, что в диалоге развиваемся, растем, осуществляем терапевтические отношения. Поэтому хорошо бы понять, что такое признание.

Один умный человек когда-то сказал мне, что в лекции должно быть две мысли — не меньше, но и не больше, потому что остальные все равно забываются. У меня будет три тезиса. Сначала я их озвучу, а потом мы попробуем каждый развернуть.

Первый тезис состоит в том, что признание тесно связано с понятием субъективности. Субъективность требует отдельного исследования: слово кажется простым, но за ним скрывается очень много смыслов. Нам важно понять, кто такой субъект, потому что субъектами здесь выступают и я — тот, кто нуждается в признании, — и другой человек, которого мне тоже необходимо признавать. Признание — вещь взаимная.

Вторая идея состоит в том, что признание имеет психодинамическую природу. Наша способность к признанию — это навык, который приобретается, а не дается заранее, по умолчанию. Он закладывается в ранних отношениях с родителями или другими опекающими объектами. То состояние признания, с которым мы имеем дело сейчас — и в собственной жизни, и в работе с клиентами, — связано с ранним опытом. Этот опыт затем воспроизводится в терапевтических отношениях, и нам важно понимать логику этого процесса.

Третий тезис касается того, что сложности с признанием могут приводить к различным видам психопатологии. По меньшей мере, проблемы с признанием становятся частью терапевтических отношений, частью тех трудностей, которые возникают у нас с клиентами. Мы наблюдаем определенную форму терапевтических отношений и пытаемся деконструировать ее: понять, какие сложности контакта существуют у клиента и как они связаны с признанием.

Начнем с субъективности. Если дать рабочее определение, то субъективность — это способность и возможность воспринимать себя и другого как отдельных, независимых людей, как отдельных персонажей. Здесь есть два фокуса.

Первый связан с тем, что мне необходимо достаточно хорошо представлять самого себя: понимать мотивы своей деятельности, быть хозяином, агентом собственных психических процессов. Хорошо бы понимать, какие эмоциональные состояния лежат в основе моего поведения. Рефлексивное функционирование позволяет ответить на вопрос: из какого эмоционального опыта вытекает мое поведение?

Это важный момент, потому что чаще всего клиенты приходят именно с тем, что их нынешнее поведение приводит к определенным сложностям. Они хотят компенсировать эти сложности, оставаясь в рамках привычного способа поведения. Наша задача как терапевтов — пригласить клиента к символическому представлению о том, что с ним происходит, обратить внимание на то эмоциональное поле, из которого его поведение вырастает.

Второй фокус субъективности связан с пониманием, что другой человек также присутствует в отношениях и обладает собственной психикой, отдельной от моей. Я не могу иметь к ней прямого доступа: могу только догадываться, что-то проецировать, но не могу узнать ее непосредственно. Важно допустить, что психика другого человека функционирует по иным механизмам, что его ценности и потребности могут быть мне не вполне понятны. И хорошо бы иметь интерес к тому, как устроена психика другого.

Но чтобы такой интерес вообще возникал, сначала важно в какой-то степени разобраться в самом себе. Это хорошо известно, например, в семейной терапии. Если я нахожусь в сложных эмоциональных процессах, которых почти не понимаю, если не могу разобраться с тем, что происходит со мной, то возможность задуматься о другом человеке, о его психике резко снижается. Чтобы интересоваться другим, мне нужно достаточно хорошо ориентироваться в себе.

Субъективность предполагает не просто допущение, что у другого есть отдельные психические процессы. Она предполагает возможность интересоваться ими, выдерживать инаковость другого, разницу между нами, то, что другой партнер может функционировать совершенно иначе. Это важный критерий.

В этом смысле субъективность можно назвать высокой точкой психического развития. Я достаточно хорошо понимаю, что происходит со мной, и моя собственная психика оказывается для меня сравнительно безопасным местом. Из этого безопасного места — и здесь мы сразу вспоминаем теорию привязанности — я могу делать смелые шаги наружу: исследовать окружающий мир, психику другого человека, выдерживать его отличия от меня, не травмироваться и не раниться от них. Более того, я могу использовать эту инаковость не для ретравматизации, а как ресурс для развития: приращивать то, чего мне пока не дано, меняться.

Когда я понимаю себя и интересуюсь другим именно как отдельным человеком, а не как собственной проекцией, мы попадаем в следующее измерение — интерсубъективность. Вроде бы все это очевидные вещи, но на практике их осуществление требует большой работы.

Здесь возникают процессы, которые мы понимаем как различные сепарационные сложности. Через них проходили все: и наши клиенты, и мы сами, потому что у терапевтов тоже есть своя история и свое бессознательное.

Сепарация — это реакция на необходимость в какой-то момент выйти из симбиотических отношений с матерью. Вначале мать, хорошо или не очень хорошо, остается единственным источником удовлетворения потребностей ребенка. Но затем необходимо выйти из этих отношений и научиться самостоятельно удовлетворять свои потребности. Для этого требуется большая психическая работа: справиться с потерей опекающего объекта и поместить заботящую функцию матери внутрь, интроецировать ее.

Грубо говоря, мне нужно научиться делать для себя то, что раньше делала мать. У нее есть психика и опыт, она может отвечать на вопрос, что мне сейчас нужно. Вначале ответ на вопросы «что мне нужно?», «чего я хочу?», «какой я?» приходит снаружи. Затем это становится моей функцией: я уже могу сам отвечать на вопрос, что со мной происходит.

Сепарация — это, с одной стороны, активная психическая работа ребенка, а с другой — важный процесс со стороны матери. Задача материнского объекта состоит в том, чтобы поддержать и осуществить эту сепарацию. Ранний опыт младенца вращается вокруг всемогущества матери, потому что существует период абсолютной зависимости, когда ребенок вынужден принимать все условия, которые она ему предоставляет.

Чтобы сепарация прошла достаточно хорошо и внутри психики ребенка сформировалась функция заботы о себе, необходимы определенные качества матери. Почему это важно? Потому что в терапевтических отношениях нам, возможно, придется воспроизводить отсутствующую материнскую функцию, которой ребенок не был наделен в ранних отношениях. Если мы понимаем, что важно для сепарации, то можем ответить и на вопрос, какую задачу ставим перед собой в терапии.

Прежде всего важны эмоциональная доступность матери и ее контейнирующая функция: способность понять, что происходит с ребенком, эмпатически откликнуться на его потребности, предоставить свой психический аппарат для их понимания и отклика.

Есть и другой важный момент. Сейчас много говорят о том, что травмы привязанности и сепарационные травмы имеют трансгенерационную природу: они передаются по наследству. Если материнская фигура сама недостаточно субъективирована, она вряд ли сможет предоставить ребенку необходимый объем поддержки. Неотсепарированная мать не сможет обеспечить ребенку хорошую сепарацию. Важно, насколько мать сама способна переживать себя отдельным субъектом.

Особенно важно, насколько мать переживает себя в триаде. Ранние отношения ребенка с матерью — это диадные отношения: для ребенка мать является средой, миром, который удовлетворяет его потребности. Но эти представления не должны быть симметричными. Если мать для ребенка — это все, и в начале так оно и есть, то важно, чтобы ребенок не был всем для матери. Помимо ребенка у нее должен быть еще кто-то, третий объект. В этом смысле мы говорим о триаде; этим третьим объектом, как правило, оказывается отец.

Это важно, чтобы мать поддерживала сепарацию ребенка и не соблазняла его навсегда оставаться в симбиотическом раю, который вначале неизбежен, но из которого затем нужно уходить. Если погружаться в психоаналитические дебри, то потеря рая неизбежна. Из этого рая ребенка, по сути, изгоняет отец: отец представляет закон, который говорит, что достаточно, теперь ты отдельное существо, можешь заниматься своими делами. Я дам тебе представление о том, как устроен этот мир, а дальше ты будешь в нем жить.

Поэтому важно, чтобы мать сама была субъективирована, чтобы у нее была собственная, достаточно богатая жизнь помимо ребенка и чтобы она не была на ребенке чрезмерно сосредоточена. Тогда сепарация может происходить: мать дает ребенку необходимое, выполняет свою психическую функцию, и ребенок получает возможность двигаться дальше.

По сути, эта психическая функция — возможность переживать внутри себя заботу, ощущение того, что тебя видят и понимают. В начале жизни ребенок находится в хаосе эмоциональных переживаний, и через материнскую заботу эти хаотические эмоциональные волны постепенно становятся более упорядоченными. Это должно происходить.

Когда мать уходит, ребенок сталкивается с ее отсутствием. И на месте отсутствующей матери должно появиться внутреннее переживание хороших отношений с ней. Если у меня есть опыт хороших отношений, я могу на него опираться, обращаться внутрь себя; этот опыт становится моим внутренним переживанием. Тогда внутри психики возникает возможность выдерживать отсутствие другого.

Мы говорим здесь о разных видах зависимых отношений. И тут возникает вопрос: что с этим делать? Похоже, клиент приходит с достаточно сильно неудовлетворенной инфантильной потребностью. По сути, он выстраивает отношения с другим человеком, чтобы эту потребность удовлетворить, игнорируя другие аспекты отношений. Может ли инфантильная потребность быть удовлетворена в терапевтических отношениях?

Вопрос интересный, потому что разные школы по-разному на него отвечают. Но примерно идея такая: инфантильная потребность может быть удовлетворена, но не тем путем, на который она рассчитывает. Клиент с этой потребностью приглашает нас в отношения слияния, но мы не можем на это пойти. Терапевтическая функция — не слияние, а исследование и попытка отгоревать, то есть оплакать несовершенство и встроиться в ту реальность, которая есть.

Инфантильная потребность может быть удовлетворена в терапевтических отношениях, но эти отношения не строятся на слиянии. Клиент требует слияния: ему нужен постоянно доступный терапевт, который удовлетворяет, всегда понимает, не расстраивает, не требует никакой психической работы. На это мы пойти не можем: тогда терапевт должен был бы быть доступен двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, отдавая этому всю свою жизнь. Поэтому инфантильная потребность удовлетворяется в символических терапевтических отношениях.

Есть один путь, когда человек скорее прилипает к другому и говорит: «Мне нужен вот этот ты. Я вижу в тебе идеальный объект, свое идеальное Я, нарциссическую проекцию. Дай мне то, что мне необходимо». Но существует и другой путь — контрзависимость.

И там, и там есть неудовлетворенная потребность в признании: в том, чтобы меня замечали, мной интересовались, признавали, принимали во внимание. Контрзависимость — это, по сути, та же форма зависимости, но с другим знаком. Нужда остается, и она сильно пульсирует, но человек делает вывод, что ему вообще ничего не нужно. Переживание нуждаемости и уязвимости оказывается слишком ранящим, поэтому он начинает делать вид, что не нуждается ни в ком.

Здесь возникает то, о чем я говорил, касаясь интерсубъективных отношений. Я отрицаю свою зависимость и нуждаемость в другом и пытаюсь построить отношения так, чтобы вообще от него не зависеть. Это можно назвать нарциссическим функционированием. Я сейчас говорю не столько о нарциссических клиентах, сколько о нарциссической функции, которая есть у каждого из нас. Думаю, вы так или иначе по-нарциссически обращались со своими партнерами.

Нарциссическая идея заключается в том, что я самодостаточен и другой человек мне не нужен. Интерсубъективность предполагает, что я вверяю себя диалогу, бросаюсь в поток отношений и не знаю, куда он меня выведет. Нарциссическая же идея строится вокруг контроля: все, что говорит партнер или терапевт, все способы, которыми он на меня откликается, я начинаю жестко контролировать, чтобы не допустить в свою психику то, что несет характер его инаковости.

Нарциссическая функция создает очень жесткий фильтр: в психику попадает только то, что я уже знаю и хочу знать о себе. Все остальное — например, то, что показывает зависимость от терапевта или партнера, его значимость для меня, то, что я от него чего-то хочу, — тщательно отбрасывается.

Тогда мы видим специфический формат терапевтических отношений. Например, все, что говорит терапевт, оценивается в очень ограниченном когнитивном ключе: головой я понимаю его слова, но эмоционально никак на них не откликаюсь. Мышление становится очень конкретным, из него пропадает символический оттенок: одна ассоциация уже не ведет к другой, следующая — еще куда-то, в неизвестное место. Я смотрю на свой психический материал через очень узкое, контролируемое окошко, чтобы не допустить ничего нового и неожиданного, ничего, что говорило бы о значимости терапевта, о его влиянии на меня, о моей зависимости и моих желаниях по отношению к нему.

Думаю, вы замечаете это и у клиентов, и у себя. Терапевтическая ситуация действительно становится для клиента интерсубъективным вызовом: насколько я могу позволить тебе выйти за пределы того, что я уже знаю о себе? Особенно это видно, когда клиент приносит заготовленные истории: «Я всю неделю готовился к нашей встрече, написал текст и сейчас вам его расскажу», — а потом говорит сорок пять минут. По сути, это способ удержать ситуацию под контролем.

Задача терапевтических отношений — пригласить клиента почувствовать вкус интерсубъективной ситуации. Тогда становится понятно, зачем нужны длительные терапевтические отношения. Это пространство должно прежде всего стать безопасным. Взаимная уязвимость, переживание зависимости от другого человека в хорошем смысле, переживание его влияния должны перестать носить травматический характер, при котором я зависим, но брошен и не получаю того, что мне нужно.

Если нарциссическая функция строится вокруг отсутствия эмпатической индивидуализации, то есть интереса к тому, кто такой терапевт помимо выполняемой им функции, этот интерес должен развиться. Терапевт сидит здесь, но как он меня переживает? Что он обо мне думает? Конечно, вопрос «Что он обо мне думает?» может быть нарциссическим: например, он думает обо мне как о ничтожестве или как о самом прекрасном человеке. Но речь скорее о том, что он думает обо мне как о человеке, который тоже здесь присутствует.

Вопросы, связанные с эмпатической индивидуализацией, должны постепенно развиваться. Для нарциссической функции это большой вызов: вытащить голову из черепашьего панциря, обернуться к личности терапевта, интересоваться его внутренней жизнью, тем, какие процессы в нем происходят. Такой интерес может только сформироваться, и на это нужно достаточно много времени.

Важно также, чтобы клиент мог признать: изменения, происходящие с ним, не являются исключительно результатом его собственной внутренней психической работы. Не так, что я пришел в терапию, терапевт что-то делает, а я сижу и думаю: «Какой я молодец, все сам понял, во всем разобрался». Скорее, это еще один важный вызов — признать, что изменения связаны с отношениями, с тем, что на меня влияют и производят на меня впечатление.