Парадоксы терапевтических отношений

Мы готовы. Это четвёртая лекция, и сегодня мы говорим об отношениях — в большей степени о терапевтических. Мы попробуем параллельно рассмотреть, как вообще устроены отношения, зачем мы заботимся о терапевтических отношениях и что в них происходит.

Прежде чем говорить о терапевтических отношениях, важно сказать об отношениях человеческих. Мы постоянно в них находимся и, более того, в некотором смысле обречены быть в отношениях. Без них мы не можем состояться, вырасти, сформироваться, сформировать свою личность, сознание, эмоциональную жизнь. Эта необходимость быть с другим человеком делает нас уязвимыми. На этой уязвимости мы переживаем весь спектр состояний, о которых говорили на прошлых лекциях: стыд, страх, радость и многое другое.

Но есть и другой полюс этой диалектики. Только в отношениях мы можем переживать пиковые состояния: удовольствие, наслаждение, радость от того, что проживаем что-то вместе с другим человеком. В одиночестве многое из этого становится невозможным.

Через отношения мы получаем самоидентификацию. Мы осуществляем себя через значимых людей, строим идентичность, личность, представление о самих себе. В отношениях мы получаем признание, преданность; через взгляд другого на себя и отклик другого обретаем способность не отдаляться от себя. Нам важно быть увиденными, услышанными, отражёнными. Через взгляд другого мы начинаем видеть, слышать, переживать этого человека — и одновременно только так можем ощущать, переживать и вообще думать о себе.

Этот процесс возможен только во взаимосвязи, в постоянном движении: приближении к другому человеку и отдалении от него. Через призму этой связи мы и хотим говорить о терапевтических отношениях. Человек рождается в отношениях, в отношениях формируется, в отношениях травмируется и в отношениях исцеляется. Эта незамысловатая идея находит отражение в достаточно сложном процессе, которому мы здесь учимся.

Есть известная фраза: «Человеку нужен человек». Она звучит в фильме «Солярис»: профессор Снаут говорит, что люди выглядят очень глупо, когда к чему-то стремятся, стремятся к целям, значения которых не понимают. Нам, в общем-то, не нужен космос, не нужно ничего — нам нужны люди. Это очень глубокая психоаналитическая фраза.

Если подумать, многие ценности и потребности, которые мы считаем своими, происходят из более раннего опыта — опыта ранних отношений. Это можно назвать сепарационной историей: впервые я сталкиваюсь с тем, что мать куда-то уходит, обнаруживаю в себе нехватку и затем ищу её в других людях, в других отношениях. По сути, многое из того, чем мы занимаемся, связано с этой первичной сложной человеческой ситуацией: с отношениями, в которых мы чувствуем себя удовлетворёнными, нам комфортно и хорошо.

Можно сказать, что психика формируется как реакция на утрату первичного материнского объекта. Есть очень ранний и, к сожалению, быстро проходящий период, когда мы находимся в прекрасном слиянии с матерью: нам хорошо, мать рядом, она откликается на наши потребности, и нам почти ничего не нужно делать. Но этот период проходит, и тогда нам необходимо отрастить специальный орган, который будет конденсировать материнскую функцию. Этот орган — наша психика.

Психика, мышление выполняют сложную задачу: пытаются связывать возбуждение, постоянно возникающее в теле. Гештальт-терапевты говорят о гомеостатическом организме, в котором всё время возникают дефициты. Возникает дефицит, телесное возбуждение — и его нужно связать, интегрировать, сформировать в целостное переживание. Оно складывается из телесных ощущений, моторного компонента, аффекта, представлений и идей.

Если мы можем проделать эту большую психическую работу — стартовать с тела, подняться к аффективной сфере, понять, куда нас ведёт моторный компонент, а затем назвать происходящее словами, — возникает то, что мы называем психическим опытом: воспоминания, связи, идеи, мысли. Этому мы учимся рядом с материнским объектом. Он должен быть достаточно внимательным и чутким, должен помогать нам создавать представления, или репрезентации, происходящего.

Но материнский объект не всегда успешно выполняет эту функцию. В психике изначально появляется только то, что было кем-то поддержано. Если мы сталкиваемся со сложным ранним опытом, остаёмся в нём одни и у нас недостаточно ресурсов, чтобы с ним справиться, то вместо картины опыта возникает пустое место. Это не становится моим опытом: превращается в провал, тёмное место психики, куда не хочется заглядывать и которое приходится обходить в жизни.

Чтобы что-то стало моим опытом, мне нужно разделить это с кем-то. И терапия — это место, где мы пробуем разделять сложные переживания, которые раньше ни с кем разделить не удавалось. У каждого из нас таких переживаний достаточно много. Даже у достаточно хорошей, но не идеальной матери не всё может быть поддержано и переработано.

Важно различать объектность и субъектность. Если ребёнок смотрит на мать с точки зрения её объектности, она нужна ему как объект, который что-то даст: накормит, уложит, согреет. Но в отношениях постепенно возникает и другая возможность — переживать другого не только как функцию удовлетворения потребности, а как отдельного субъекта.

Идея о том, что в психотерапии нельзя говорить о каком-то отдельном, изолированном разуме, что человека нужно рассматривать как продукт отношений, не всегда была очевидной. Ранний психоанализ исходил из представления, что человек в своей психике закопсулирован и замкнут. Для терапевтической работы нужно было как будто выйти из отношений, стать пустым экраном, позволить человеку проецировать на терапевта свой материал и самому максимально не участвовать. Предполагалось, что субъективность терапевта может загрязнить материал клиента, а исследовать нужно чистый материал — почти как в лабораторных условиях.

К счастью, эта идея сильно трансформировалась. Психоаналитическая мысль развивалась в разных направлениях, и появилась теория привязанности. Её важная идея состоит в том, что младенцу нужно не только удовлетворение потребности как таковое. Конечно, физиологически ему нужно, чтобы его накормили, согрели и так далее. Но ещё больше он нуждается в атмосфере, которая сопровождает удовлетворение потребности.

Атмосфера участия, внимания, заботы, сопровождения, сонастроенности для психики важнее, чем непосредственное удовлетворение потребностей. Эта идея отражается в позиции терапевта. Терапевт в том числе создаёт среду, в которой он настроен на клиента, пытается быть рядом с ним, временно выносит за скобки некоторые собственные потребности, чтобы сохранять связь с клиентом.

Другая важная идея состоит в том, что чувства, рождающиеся в отношениях, не являются самоцелью. Они становятся способом установить связь. Связь между двумя людьми первична. Иногда, если повезёт, она сопровождается комфортом, радостью, удовольствием. Но бывает, что связь необходима, человек в ней нуждается, а внутри неё есть только злость, ненависть, стыд, тоска и одиночество. И всё же эти чувства менее важны, чем сама связь.

Это помогает понять, почему мы можем вступать в отношения, которые нас ранят, делают нам плохо. Отношения оказываются важнее переживаний внутри них. Именно в связи с другим человеком моя психика становится моей: я как будто присваиваю её себе.

Теперь можно перейти к терапевтическим отношениям. Дональд Винникотт говорил о важности младенческого всемогущества. Для ребёнка важно переживание, при котором он посылает свой импульс в мир, а мать тут же оказывается рядом: берёт этот импульс, обрабатывает его. У ребёнка возникает ощущение, что он собственным усилием смог сделать себе хорошо. Мать ещё не воспринимается как отдельный объект, но появляется переживание: «Я могу для себя что-то сделать».

Позже это переживание создаёт внутренний стержень, ощущение агентности — того, что я могу что-то менять в своей жизни. С этим ощущением часто бывают сложности, особенно если в жизни было много периодов неудовлетворения и не возникло достаточно устойчивого чувства, что я могу на что-то влиять.

В терапии важно создать среду, которая примерно так же выполняет функцию материнского объекта. Это называется холдингом — удержанием, созданием атмосферы, в которой терапевт направляет свои ресурсы и силы на то, чтобы понять, от чего сейчас страдает клиент. Часто это страдание выражено не словами: способности довести переживание до уровня слов пока может не быть. Оно проявляется на более низких уровнях — в эмоциональных переживаниях, телесных ощущениях, моторном компоненте: в том, как клиент сидит, дышит, присутствует в кабинете.

Задача терапевта — попробовать понять, что сейчас происходит, какая неназванная потребность присутствует, и организовать возможность её удовлетворения. Это сложная работа, которая во многом происходит внутри психики самого терапевта. Важно не только то, что мы слышим в рассказе клиента, но и то, как мы переживаем эту историю, как переживаем отношения, в которые нас приглашает клиент.

Хорошо, если человеку удаётся сказать о своей потребности словами. Но чаще клиент сообщает о ней другим языком: через отношения, в которые приглашает терапевта, через переживания терапевта. Чувства, эмоции, движения, возникающие в терапевтической ситуации, с одной стороны, говорят о терапевте, а с другой — о нём в отношениях с клиентом. Поэтому то, что переживает терапевт, неизбежно говорит и о происходящем с клиентом, о его истории, о потребности, которая ещё не обрела слов, и о том, какую поддержку можно предложить в ответ.

Когда человек переживает нуждаемость, в терапии он часто сообщает об этом через защитные способы. Он говорит о том, что ему нужно, но не прямо, и совершенно невозможно сразу понять, что именно ему нужно. Его поведение может быть прямо противоположным: агрессивным, извергающим, молчаливым, нудным, каким-то ещё. И здесь наша чувствительность помогает не столько сразу понять, сколько сначала почувствовать, в чём состоит это намерение, эта интенция, с которой порой бывает совершенно невыносимо. Это одно из трудных мест терапии.

Нам нужно чуть ускориться, потому что мы хотели предложить метафору птички с двумя крыльями. Например, ворона: у Одина тоже были вороны. Птичка летает на двух крыльях. Первое крыло мы примерно описали: это метафора терапевтических отношений. Холдинг — такая материнская функция, связанная с бытием, совместным проживанием, с ощущением: «Я здесь для тебя». Я пытаюсь вынести за скобки свои потребности и чувства, потому что я здесь для того, чтобы опыт клиента разворачивался таким, какой он есть. Даже если этот опыт нам непонятен, если мы с ним не согласны, если он вызывает сильные переживания, — тем не менее я здесь для тебя.

Эта материнская функция, функция холдинга, — первое крыло, на котором летит птичка. Второе крыло — отцовская функция, связанная с другим аспектом отношений. Связь важна, но нам важна связь не просто с кем-то, а с человеком, который отличается от меня. У него есть собственная психика, собственная субъективность, свои мотивы; он абсолютно другой.

Это уже более сложная история. Материнская функция как раз выносит мою субъективность за скобки: я полностью для тебя, я, насколько могу, забываю себя, чтобы здесь появился ты. А отцовская функция говорит: давай мы будем с тобой резвиться, но как два взрослых человека. У меня есть границы, свои представления, собственная позиция. Мы будем здесь взаимодействовать как взрослые люди, а не так, что я всё время просто делаю тебе хорошо.

Отцовская метафора, отцовская функция больше связана с активным процессом. Мы не просто даём место материалу клиента, но активно участвуем в отношениях как люди с другим представлением. Нам нужно это второе крыло — быть здесь другими. Мы можем активнее вопрошать, прояснять, конфронтировать. И порой должны конфронтировать, потому что через конфронтацию добавляем какую-то часть правды о клиенте, которую он ещё не видит, а мы уже что-то поняли. Так мы даём ему кусочек нового опыта.

Все техники, которые мы знаем, — это формы более активного присутствия терапевта, присутствия как отдельного человека. Для клиента это может быть достаточно большим вызовом. И здесь мы подходим к тому, что терапия — ситуация парадокса: нам одновременно, а иногда последовательно, приходится делать противоположные вещи. То, о чём мы сейчас говорили, по сути, противоположно. Поэтому важно находить баланс, а это бывает сложно. Терапия — постоянный поиск баланса между двумя диалектически противоположными вещами, которые когда-нибудь связываются в единую конструкцию. Мы в это верим.

Это две позиции в отношениях: быть с клиентом так, чтобы ему было хорошо, — из материнской функции, чтобы он чувствовал пространство большей благотворности, — и быть в отношениях так, чтобы нам как терапевтам тоже было хорошо, — из второго крыла. Это не значит использовать клиента. Это значит, когда для этого уже есть возможность, говорить о том, как нам с ним в отношениях, как мы себя ощущаем, как переживаем себя в определённом способе взаимодействия с этим человеком.

Во втором крыле появляются условия нашего взаимодействия: нам тоже что-то нужно в этом контакте. Не в том смысле, что мы начинаем требовать от клиента уважения, признания или чего-то ещё. Мы пробуем распознавать в себе, как так происходит, что в этом контакте мы чего-то не получаем, и очень бережно, аккуратно разговаривать об этом, расширяя зону осознавания клиента: как он строит отношения с окружающим миром, как поддерживает контакт, добиваясь того, что ему нужно. Это происходит через нашу откликаемость и точное распознавание нюансов отношений внутри нас.

Здесь тоже есть парадокс. Мы как терапевты тоже существуем. С одной стороны, мы есть для клиента, с другой — присутствуем своей субъективностью и не страдаем. Терапия — не жертвенная позиция, а позиция взаимного уважения, в которую мы приглашаем другого человека, стремясь к большему уважению и твоей, и моей субъективности. Важно, чтобы нас тоже как людей видели.

Для меня вопрос нахождения этого баланса выглядит именно так. Его нельзя найти один раз и потом двадцать лет практики на нём ехать. Этот баланс, к сожалению, приходится всё время находить заново.

Например, в терапии мы показываем клиенту, что, с одной стороны, затронуты его переживаниями, но при этом нас это не сбивает с толку. Это важно. Если мы сильно затоплены переживаниями клиента, какой из нас терапевт? Но и если мы сидим в белом халате, тыкаем клиента палочкой и говорим: «Так-так-так, а это что у вас такое? Давайте проведём эксперимент, я постучу молоточком», — это тоже не совсем терапия. Это медицинская модель отношений, в которой я буду как-то на тебя влиять.

Ещё один парадокс: человеку хочется советов, ясности, точного видения со стороны терапевта, чтобы кто-то всё рассказал. Но, с другой стороны, мы не вторгаемся на эту территорию слишком активно, а следуем за человеком. Условно говоря, мы не даём ему то, что ему нужно, а пробуем совместно это исследовать и ждём. Мы не реализуем своё вторжение в психику другого человека, как бы нам этого ни хотелось — из потребности быть помогающим, нужным, из нарциссических побуждений, из желания быть хорошим терапевтом, сделать всё быстро и сразу.

Мы сохраняем темп и скорость, которые есть у клиента. Двигаемся с той скоростью, с которой он может выдерживать не вторжение, а наше присутствие на границе контакта. Мы с ним.

Потому что мы можем довольно долго потоптаться в старом. Терапевт, как говорится, должен стать частью проблемы клиента. Мы должны в этом посидеть, что-то потупить, не понимать, куда двигаться дальше, потому что такая же конструкция разворачивается во внутреннем мире клиента. А если мы совсем не затронуты и всё прекрасно понимаем, это очень стыдящая ситуация: клиент приходит и ничего не понимает про себя, а мы уже всё про него поняли ещё до того, как он зашёл. Он только позвонил в звонок — и мы уже всё поняли. Тогда связь разрывается.