Власть, контроль и ответственность в терапии

Добрый день, Елена.

Здравствуйте.

Тема у нас сегодня деликатная. Мы будем разговаривать о такой неловкой теме, как власть и контроль: как это устроено в психотерапии, здесь, на интенсиве, и в сообществе. Эту лекцию мы будем читать вместе с Леной. Кажется, Лена, это твоя первая лекция на интенсиве?

Да, это так.

Как ты себя чувствуешь?

Волнуюсь.

Я тоже волнуюсь, хотя плохо это осознаю. Так получилось, что эта тема поднялась на интенсиве, и мы решили о ней поговорить. Не помню, чтобы на прошлых интенсивах мы это обсуждали. Тема сложная, мы оба плохо понимаем, что именно у нас сейчас получится, но попробуем.

Слово «власть» неприятное, от него трудно не поёжиться. Если читать справочник, власть — это господство и подчинение: кто-то главный, кто-то подчиняется. У власти есть две стороны. С одной — способность влиять на других людей, быть выше в каком-то смысле. С другой — сам механизм: как я это делаю, каким образом это происходит.

Мы существа социальные. Люди никогда не выживали в одиночку: объединившись в группу, мы можем что-то сделать, а в одиночестве человек обычно пропадает. В группе необходимо занимать какое-то место. Статус, положение в группе или сообществе — непременная часть жизни. Хочу я этого или нет, всё равно я занимаю какое-то место.

Когда я спрашиваю человека: «Как ты относишься к власти?», очень часто слышу: «Власть мне отвратительна, неприятна, я бы не хотел ею обладать». А на вопрос, чего он хочет, человек обычно отвечает: «Свободы, независимости, чтобы никто ничего не диктовал, чтобы я мог прямо высказываться, спокойно следовать своим интересам и потребностям». По сути, он перечисляет все возможные атрибуты власти.

Если говорить о фигуре контакта, то, когда мы осознаём свою потребность, нужно что-то сделать, чтобы её удовлетворить. Для этого нужна какая-то власть: что-то сделать с собой, что-то — с миром, обратиться к другим. Здесь тоже важно замечать, что мы проявляем власть, присваиваем её себе. Или отказываемся от неё и говорим: «Нет, я не буду этого делать, буду страдать».

В широком смысле главный инструмент власти, господства, как ни странно, — это способность удовлетворять потребности других людей. Если я могу сделать так, чтобы люди, которые от меня зависят, получили возможность удовлетворить свои потребности, они поддерживают и подтверждают мой статус. В обществе наиболее статусными мы обычно признаём тех, кого выбрали, — по какой-то причине они действительно соответствуют потребностям людей.

Потом, когда человек перестаёт быть наверху, открывается много разного: мы узнаём о его личностных особенностях, о том, как именно он выигрывал конкуренцию. Но, занимая высокое место в конкурентных отношениях, он всё-таки эту конкуренцию выигрывал. В группе участники формально равны, но, если у меня достаточно власти, чтобы попытаться удовлетворить потребности одногруппников, я получаю больше признания — и как будто бы больше власти.

Есть много теорий, описывающих власть. Я остановлюсь на тех, которые мне ближе и помогают понимать процесс. Прежде всего — на индивидуальной психологии Альфреда Адлера, последователя Фрейда. У Фрейда главной движущей энергией было либидо, а Адлер говорил, что в социальной жизни людей движет воля к власти, стремление к превосходству.

Адлер интересно рассматривает это как реакцию на комплекс неполноценности, возникающий в детстве. Мы рождаемся несовершенными: чего-то не умеем, всему учимся, нас постоянно кто-то учит. Индивидуальная история, беспокойство о собственном статусе находятся внутри человека независимо от того, как он в реальности исполняет свои властные полномочия. Я могу их вовсе не выполнять, но внутренняя мотивация будет оставаться. Если мой статус повышается, я начинаю ощущать гордость, самоуважение, буквально расправляю плечи.

Сильное впечатление в своё время на меня произвёл и Фромм с его делением жизни на две большие тенденции. Одна — либидозная ось, энергия различий: между мужским и женским, старым и молодым, одним и другим. Психотерапия во многом работает на поддержку различий: помогает их осознавать, поддерживать и ими наслаждаться. Семейный терапевт может посмотреть на супругов и сказать: «Как здорово: вы хотите одного, а ваш муж — совершенно другого. Вы настоящая семья, здорово». Это либидозная ось.

Другая ось у Фромма — власть и подчинение: полная, абсолютная власть и абсолютное подчинение. Абсолютная власть предполагает возможность уничтожить явление полностью, сказать, что этого не может быть. Фромм писал под сильным влиянием Второй мировой войны, фашизма и его последствий, поэтому его тексты об этой оси очень публицистически заряжены. Когда он описывает ось власти, он, конечно, её резко критикует.

Но нужно признать, что, с одной стороны, это абсолютная власть вплоть до уничтожения, а с другой — ось структуры, порядка, ясности, ясных границ. Истина где-то посередине. Невозможно сказать: вот либидозная ось — это хаос, анархия, полная свобода и никаких границ. Власть границ, ясности, чёткой структуры позволяет свободе быть возможной и не слишком опасной.

В начале интенсива люди обычно возмущаются условиями проживания, питанием, внешними обстоятельствами: что-то не так, кто-то даже не знает, что с этим делать. Но это тоже способ взять власть в свои руки, повлиять на обстоятельства. Мне на группе, глядя в глаза, совершенно ясно и резко сказали: «Почему мы на этой базе? Почему эта база, а не другая?» Я был напуган. Долго обсуждали, почему именно эта база.

Если немного отойти от теории, власть может выражаться в простом принуждении. Ты говорила о насилии: насилие мне не нравится, я понимаю его как умышленное причинение вреда. А принуждение — почему нет? Мы, например, принуждаем ребёнка делать какие-то вещи. Другой вид — нормативная власть: я создаю законы и правила, предписываю их выполнять.

В этом случае я могу будто бы не действовать напрямую через принуждение. Я говорю: «Ребята, таковы правила: сессия терапевта и клиента проходит вот так». Или: «Супервизоры берут не меньше трёх клиентов, а лучше четырёх». Или: «Вы не можете сами договариваться с администрацией о местах, где будет проходить терапия. По нашим правилам человек пришёл, занял место, написал бумажку — вот это и есть его место». Это нормативная власть.

Конечно, принуждение может переживаться как насилие. Независимо от того, что происходит в реальности, есть сама реальность и то, как мы её обрабатываем. Мы можем переживать как насилие что угодно. Если в жизни было много насилия, которого я не привык замечать, то, приехав сюда, я могу переживать как насилие интервенции терапевта или само расписание. Это сложная внутренняя жизнь.

Когда терапевт работает, мы говорим о балансе поддержки и фрустрации. Терапевт поддерживает переживания клиента: поддерживает чувства, проясняет их, проговаривает, получает подтверждение, что это именно так, соглашается с тем, что человек может так себя чувствовать. В этом смысле он идёт вместе с клиентом.

Но есть и конфронтация. Мы наталкиваемся на защитные механизмы, например на конфлюэнцию: человек говорит и говорит, не видит границы. Тогда можно сказать: «Слушай, ты говоришь и говоришь. Ты хочешь продолжать? Ты не заметил, что это уже превращается в отдельную сессию». Это конфронтирующее действие. Или мы разворачиваем проекцию: человек говорит другому «ты такой-то», а терапевт отвечает: «По-моему, не так. А что у тебя самого с этим качеством?»

Когда происходит такая конфронтация, возникает неудобство, которое невозможно почувствовать, пока я нахожусь в слиянии с собой. Внутри меня нет датчика, который сигнализировал бы, что в моей системе что-то не так. Я чувствую это неудобство, и, если могу его игнорировать, могу ничего не делать. Если не могу — могу переживать это как насильственное действие в отношении себя. Но это способ выйти из слияния, получить другой опыт, а затем обработать неудобство через творческое приспособление.

Ещё один механизм власти — информация. Если я знаю что-то, чего не знаете вы, у меня появляется определённая власть. Я могу вносить это знание, а могу не вносить. В этом смысле умный, информированный человек, конечно, имеет более высокий статус. Более того, сама способность говорить прямо меняет мой статус.

Вчера у меня была сессия с клиентом, у которого меняется жизнь. Раньше он часто пропадал, не появлялся дома, и жена, конечно, подозревала его в изменах. Теперь он находится в реабилитационной программе, налаживает отношения с женой. Она спросила его: «Всё-таки скажи, было или не было?» Он подумал и сказал: «Да, было, конечно».

И тут он столкнулся с очередным витком её разочарования, с очередными проблемами. Она снова стала говорить, как с этим быть, что без терапевта уже не обойтись, обсуждала всё вплоть до развода. Я спросил его: «Как тебе это? Ты явно сказал правду и при этом устроил себе сложности. Как ты себя чувствуешь?» Он показал на грудь: «Что-то вот тут». Его уровень гордости повысился. Он входит в новую жизнь, решил не врать, и это для него новый этап.

Он записался на сессию за три дня. А когда пришёл, сказал: «Ты как мастер: записываешь машину на ремонт, приходит время — и мастер её ремонтирует». За два дня жена уже стала вести себя по-другому и сказала: «Всё, поехали дальше». Проблема не исчезла, но они смогли двигаться дальше и обсуждать произошедшее задним числом.

Интересно, ты говоришь о том, что у него в этом месте стало больше свободы. Похоже, рядом с властью всегда идёт ответственность: ты что-то делаешь — будут последствия. Иногда ты можешь их предсказать, иногда нет, но они точно будут.

Да, о власти и ответственности давайте поговорим чуть позже. А пока ещё один механизм власти — вознаграждение. Если я могу раздавать какие-то «плюшки», мой статус выше. Если люди ожидают от меня этих «плюшек», они скорее будут ко мне прислушиваться.

В семье такое часто бывает. Ты зарабатываешь больше, хотя сам бываешь разным. При этом оперативная власть находится у супруги, потому что она решает больше организационных вопросов. Но ты чувствуешь, что всё-таки можешь что-то предоставить или от чего-то освободить, и это тоже власть.

Есть интересный вид власти — эталонная власть, соответствие идеалу. В этом смысле Лена гораздо ближе к идеалу, чем я, и её статус выше. Вообще у красивых женщин статус выше, чем у остального населения: если смотреть на то, как люди приближаются и какую дистанцию держат. Социальная дистанция от красивых людей больше: к красивому человеку не так-то легко приблизиться. Сам термин «социальная дистанция» во время ковида стал использоваться совсем в другом смысле, но здесь речь именно об этом.

Люди нашей профессии, как ни странно, часто имеют высокую потребность во власти. Особенно она высока у педагогов, священников и психотерапевтов. Можно посмотреть на разные виды психотерапии и увидеть, насколько они нагружены этой составляющей.

Если ты ведёшь расстановки, перед тобой как будто все поколения: ты оживляешь мёртвых, спасаешь невинную систему от болезни. Я утрирую, конечно. Там бывает хорошая работа, иногда на расстановки приятно посмотреть. Но трудно не откликнуться на то количество власти, которым ты в этот момент наделяешься, и на восторг апологетов, которые говорят: «Да, это, наверное, известно. Да это же как о себе».

Или, например, аналитики, лакановские аналитики, которые решают, как долго клиент будет сидеть и когда закончится сессия. Есть виды психотерапии, где клиент и терапевт заранее не договариваются о времени окончания: терапевт сам принимает решение, когда завершить сессию. Это тоже вид власти.

Я в терапевтической молодости смотрел, как Микки Рурк играл роль психотерапевта. Фильм был не об этом, но я помню начало: клиентка говорит: «Вы знаете, мы сидели, смотрели друг на друга, и тут я посмотрела ему в штаны. Я посмотрела ему в штаны». А Микки Рурк отвечает: «Наше время вышло». Что было у него в штанах — на следующей сессии. Это было так контролирующе, так бессловесно. Я был очень впечатлён.

Откуда это берётся, какая здесь динамика? Понятно, что способы получать власть складываются в детстве, в семье. Но если смотреть периодизацию, скажем, по Эриксону, там довольно чётко выделяются четыре стадии. Первая — когда я получаю власть от других людей, когда мне передают силу. Это раннее детство: есть властные фигуры, мама и папа, люди, от которых я черпаю всё и которые для меня очень важны.

Среднее детство — это период, когда я сам придаю себе силу. Я начинаю понимать, что моя автономность, умелость, компетентность дают мне ощущение собственного статуса. Затем наступает сложный подростковый возраст, когда я будто утрачиваю способность самому определять свой статус и мне необходимо получить его подтверждение от сверстников. Тогда большая задача — произвести впечатление.

Может быть, поэтому у подростков бывает такая необычная внешность: они используют что-то, что точно отличает их от других. У нас работает специальная подростковая группа, и они очень отличаются от всех остальных. Им нужно отличаться от взрослых, быть немного похожими на сверстников, но одновременно отличаться и от них. Это ещё один способ понять, кто же я, — противопоставить себя общепринятым нормам.

Наконец, происходит последний разворот: я понимаю, что сам по себе, просто «я и я», не так уж интересен. Но если я подключён к какому-то делу и это дело становится моим долгом, то направленность на дело, выполнение своей работы дают мне статус. Это последний этап развития.

Если говорить о патологических формах доминирования, то мы легко за них цепляемся. Представьте тревожную, контролирующую семью или ребёнка, который рождается туда, где много контроля и мало близости. Тревога, пожалуй, самое передаваемое чувство в семейной системе: происходит транзитивная передача тревоги, а вместе с ней — контроля.

Или представьте обесценивающего отца, который на любое обращение шутит: «Да ладно, всё это ерунда», «На обиженных воду возят», «Недоросль ещё». Мы тут недавно выяснили, что у нас обоих были саркастические, обесценивающие, непрерывно шутящие отцы. Мой умер, пошутив. На этом всё и закончилось.

Я полжизни провёл саркастически шутя. Очень многие люди говорили мне: «С тобой невозможно понять, ты серьёзно говоришь или нет». А я обычно говорю несерьёзно. Будто бы говорить серьёзно — очень уязвимо. Когда ты говоришь немного со стёбом, это как будто более-менее проходит. Ты сообщаешь человеку что-то важное, а он отвечает: «Слушай, я тебе много раз это говорил». И ты говоришь: «Да ты так это говорил, что это было как будто лучшей шуткой». Хотя это не шутка, я говорю правду.

Или прекрасный слой традиционных сообществ. Допустим, клиент из хорошего мусульманского сообщества, где очень чётко устроены патриархальные отношения. Там определённым образом запечатлено, как должно быть, какими должны быть границы, что жене можно делать, а чего нельзя. Муж говорит: «Она будет блогером? Каким блогером? Если она будет выкладывать фотографии, где она путешествует, — ну вот всё. Я за ней не слежу, мне и так люди скажут, где она. Мне это не нравится, я её сильно люблю». Она говорит: «Папа, собирай вещи, ребёнок будет у тебя. У меня сын, я его воспитаю, ничего плохого не произойдёт».

Это симптомно для культуры. Мы понимаем, что здесь масса насилия и контроля, но действуют такие традиционные правила. Или история клиентки: её сестра пошла гулять с мальчиком, вернулась домой поздно, в двенадцать часов. Приехали братья и убили сестру. На вскрытии выяснилось, что она девственница, ничего такого не делала. Просто в той культуре девушке-подростку невозможно гулять до двенадцати ночи.

Власть проецируется и в отношениях внутри сообщества, между клиентом и терапевтом. Но надо признать: у терапевта всё-таки много власти. Она экспертная, нормативная — он определяет сеттинг, — информационная. Как бы мы ни говорили, что поддерживаем демократию и работаем на клиента, при разборе полётов понимаем: содержание и границы терапии во многом определяет терапевт. И это влечёт большую ответственность.

Терапевт отвечает за то, чтобы процесс шёл экологично и не был токсичным. Он отвечает за место: куда-то приглашает клиента. Даже если работа идёт онлайн, терапевт договаривается и решает, работает ли он дома или в отдельном пространстве; он определяет это место и может его менять. Затем он определяет и поддерживает сеттинг: говорит, что работает час или пятьдесят минут, и следит, чтобы эти рамки сохранялись.

Терапевт следит и за тем, чтобы терапевтические отношения оставались символическими. Скорее всего, он не будет ходить туда, где тусуются его клиенты, потому что это уже выход за рамки терапевтических отношений и вмешательство в жизнь клиента. Клиент остаётся клиентом и может делать с терапевтом всё, что угодно.

Может быть, у вас есть вопросы, на которые мы могли бы ответить?