Сепарационная травма, желания и "невозможность" диалога

Есть одна очень важная травма, которая никогда не исцеляется. Как вы думаете, какая? Травма развития — близкий ответ. Я бы сказал точнее: это сепарационная травма.

Проблема не в том, чтобы родиться: родители родили — это само по себе случилось. Но дальше начинаются самые сложные вещи, потому что после рождения нам нужно сформировать свою индивидуальность. А для этого необходимо покинуть первичный рай с первичным объектом. И вот это, пожалуй, самое трудное. Сепарационная травма никогда не перерабатывается до конца.

С одной стороны, это звучит довольно печально: есть травма, которая не исцеляется. Но сепарация от матери — событие, по значимости сравнимое с Большим взрывом, в результате которого образовалась Вселенная. Большой взрыв произошёл когда-то давно, пятнадцать миллиардов лет назад, и вернуться к нему невозможно. Его не соберёшь обратно: галактики разбегаются. Так же разбегается и наша психика, а мы пытаемся как-то её удерживать.

Иногда психотерапевт как посторонний приходит, смотрит в нашу галактику, наблюдает это реликтовое излучение, возникшее в результате разбегания, и говорит: вот след вашей сепарационной травмы.

Кажется, что это плохо, но у меня лично к этому есть и некоторое романтическое отношение. В попытках исцелить сепарационную травму мы развиваемся, приобретаем новые способности. Пусть нам никогда не удастся до конца залечить эту сепарационную рану, но попытки её преодолеть делают нас сильнее. Как говорил Ницше, всё, что нас не убивает, делает нас сильнее.

Вернёмся к процессу психического развития и психотерапии. Когда происходит сепарация, психике необходимо изобрести особый механизм, который, с одной стороны, позволит сформировать внутреннее переживание себя, а с другой — сохранит канал связи с матерью до тех пор, пока мы не возьмём от неё всё необходимое, не поместим это в собственную психику и не станем сами для себя достаточно хорошим материнским объектом.

Внутри каждого из нас, по идее, должен быть хороший объект, который гладит по головушке или по надпочечникам и говорит: «Ты молодец, ты классный». Но, к сожалению, не у всех внутри есть такая хорошая психологическая мама.

Итак, нам нужен некоторый канал связи, способ сформировать себя и затем пойти самостоятельно к другому. Этот механизм называется речью. Это очень важный механизм. Через речь мы действительно интроецируем что-то внутрь себя. Например, мама говорит ребёнку: «Это ты потому что злишься». И он отвечает: «О, классно, я злюсь». Вместо аффекта внутри появляются слова, аффект получает название. Тогда уже не нужно всё время злиться, орать, краснеть и испускать слюни: можно сказать «я злюсь», и что-то становится понятнее.

Но в этом механизме есть очень серьёзная поломка. Слово, к сожалению, никогда полностью не отражает того, что происходит у нас внутри. Оно не выражает до конца того, чего мы хотим и что ощущаем как некоторое желание.

Поэтому, обращаясь к другому человеку, мы всегда в каком-то смысле требуем любви: просим, чтобы другой нам что-то дал. Почему? Потому что на самом раннем, базовом уровне мы связаны с другим человеком. Мы появляемся в отношениях и через ранние отношения. Наши травмы тоже возникают в ранних отношениях. И когда мы занимаемся разговорной психотерапией, мы, по сути, пытаемся восстановиться или исцелиться в отношениях.

Мы обращаемся к другому и жаждем любви, внимания, признания. Мы хотим почувствовать, что нас отражают и понимают так, как мы сами понимаем себя изнутри. Мы пытаемся выразить свою потребность словами, но в какой-то момент обнаруживаем, что выразительных средств языка недостаточно. В этом и заключается большая человеческая трагедия.

Как говорят психоаналитики, здесь мы сталкиваемся с расщеплением. Есть моя внутренняя реальность, которую я переживаю, но не могу полностью выразить. И есть способ, которым я обращаюсь к другому, — он работает, но очень плохо, условно говоря, на один процент. Мы пытаемся что-то выразить, попросить, потребовать, но наших выразительных средств не хватает. Это первая трагедия человеческого существования: я никогда не смогу точно сказать, что мне нужно.

Есть и вторая сложность. Когда мы обращаемся к другому человеку с этим требованием, мы, по сути, никогда не видим другого до конца. Конечно, можно говорить о встрече, и встреча действительно происходит. Но мы не встречаемся непосредственно, потому что непосредственная встреча означала бы слияние, а слияние невозможно: то слияние, которое когда-то было, мы навсегда утратили.

Мы обращаемся к другому через символического посредника, через собственные фантазии. Мы не можем до конца знать другого человека; мы можем знать лишь те фантазии, которые возникают у нас рядом с ним. И особенно важно то, что приходит к нам в ответ. В разрыве, в асимметрии между тем, чего я хочу, и тем, что получаю, выходящим за рамки моих фантазий, появляется то прекрасное бессознательное, к которому мы обращаемся в психотерапии.

Именно в этом разрыве открывается пучина первичного материала, из которого рождаются наши желания. Это линия нашей жизни, отправная точка нашего бытия, из которой появляется психика.

Если говорить о человеческих отношениях, то можно условно выделить два их типа. Первый — зависимые отношения, в которых я не принимаю инаковость другого, не принимаю того, что его ответ отличается от моего послания, и заставляю его быть именно таким, каким хочу его видеть.

Есть и условно здоровые отношения, в которых я признаю свою уязвимость перед открытостью другого. Другой может дать или показать мне нечто, чего я ещё не знаю о себе. Другой — как рельефное зеркало: стою перед ним, вижу своё ухо и думаю: «Господи, какое отвратительное ухо, лучше бы я его никогда не видел». Но теперь придётся как-то с этим ухом жить. Здоровые отношения — это отношения, в которых я готов принять от другого ту новизну, к которой ещё не был готов.

Это важный разворот и для терапевтических отношений. Он отвечает на вопрос, почему в терапии мы не удовлетворяем нужды и потребности клиента. Если клиент приходит, терапевт даёт ему ровно то, что нужно, и клиент уходит со словами: «Господи, вот этот терапевт с первого раза попал, всё угадал, больше ходить не буду, я уже всё про себя понял», — это не обязательно означает, что терапия состоялась.

Если терапевт сделал вам хорошо настолько, что больше ничего не нужно, это может означать, что невроз схлопнулся, а ваше желание, о котором вы ничего не поняли, и симптом, о котором вы ничего не поняли, просто найдут другое место. Появится другая проблема, другая сложность. Потому что симптом — это способ заместительного удовлетворения бессознательного желания, которого мы сами не понимаем.

Если с помощью какой-нибудь психотехнологии или ультрабыстрой терапии просто разрешить симптом, это ещё ничего не значит. Фрейд писал об этом, когда лечил истерию гипнозом: симптом проходил, но через несколько дней возвращался в другом месте. Это означает, что бессознательное желание, которое заставляет нас желать и содержится внутри симптома, но прямо на себя не указывает, не было исследовано.

Поэтому в терапии важно занимать позицию исследователя, а не удовлетворителя. Удовлетворителей достаточно и без психотерапии: есть различные технологии, краткосрочные курсы, тренинги, техники. Я не умаляю качества и важности этих процедур, но у терапии другое место и другая позиция.

Задача терапии — приглашать клиента не к тому, чтобы научиться немедленно удовлетворять свои желания, а к исследованию того, откуда эти желания появляются. Исследуя их, мы постепенно учимся реализовывать их самостоятельно. Цель терапии — приглашать в трудное путешествие, в исследование бессознательного материала, из которого возникает вся наша психика.

Это очень непростой путь: в нём много переживаний, разочарований, столкновений с собственными тёмными сторонами. Можно разглядеть в себе что-нибудь настолько адское, что подумаешь: «Господи, зачем я вообще пошёл в терапию? Сидел бы дома, пилил бы жену — нормально же работало. Зачем я туда попёрся?»

Но во всей этой истории есть одна оптимистичная мысль: это интересно и даже полезно. Несмотря на то что это сложно, дорого, больно и не всегда красиво, через эту процедуру можно наконец приблизиться к той сингулярности, в которой возникла ваша Вселенная, — к самому центру того, что раскручивает пружину вашей жизни.