Становление психотерапевта: от хрупкости к уязвимости

Мы в своих руках, мы чувствуем воздействие другого. Быть доступной — значит позволять этому влиянию касаться меня, вызывать разные переживания: приятные и неприятные. И я позволяю себе это воздействие заметить, признать, что я это переживаю. Другому тоже доступно видеть мое переживание: может быть, я не называю его и не говорю о нем прямо, но оно видно в словах, в повороте головы, во взгляде, в позе, в движении, в этом вибрирующем теле.

Это среда, которая не эксплуатирует, не идеализирует и не подчиняет. Когда мы говорили о функциональных связях, мы имели в виду связи, в которых очень легко стать эксплуатируемым. Если кто-то превращается в функцию, он начинает чему-то служить, и это уже близко к эксплуатации. Важно сохранять близость и собственное достоинство, признавая при этом свои несовершенства и ограничения. Если рядом с вами есть человек, который может сохранять свое достоинство, не отрицая несовершенства, для вас это всегда будет дорогой к тому, чтобы тоже обрести такую возможность и не терять достоинства в разных ситуациях.

Я уверена, что вы все это знаете. Но если оглянуться вокруг, можно увидеть, что в нынешней социальной ситуации многого из этого давно не хватает. Общество с 90-х годов сильно взяло определенный крен. Можно иронично сказать, что это общество «новых людей», гиперсовременных людей: тех, кто все может, всегда в тренде, все улавливает, моден и успешен.

Психотерапевт в этом смысле оказывается немного маргинальной профессией. Важно не забывать, что по мере профессионального становления психотерапевт в каком-то смысле все больше выпадает из этой гонки, маргинализируется. Современное общество очень соревновательно, и это хорошо чувствуется даже в профессиональных группах. Начинаются количественные измерения: сколько у кого клиентов, сколько человек в неделю принимаешь, ведешь ли ты группу, начал ли вести первую ступень. Эта соревновательность отравляет сам процесс, потому что рождает зависть: начинаешь хотеть того, чего, может быть, на самом деле не хочешь. Но если этого хочет другой, кажется, что и тебе нужно — причем как можно быстрее.

Возникает размытость связей. Связь строится на эффективности, практичности, прагматичности, на том, как один человек справляется с другим, а другие аспекты переживания не попадают в поле внимания и не проясняются. Все становится хрупким. Это также общество, в котором нужно соответствовать своему имиджу: иметь страницу в Facebook или в какой-то другой сети, думать о том, как перенести записи из Instagram, если привычная площадка недоступна.

Это может показаться мелочью, но я позволю себе высказать личное сомнение. Я знаю, что некоторые люди работают как блогеры, и когда это начинает превращаться в психотерапию, я каждый раз немного удивляюсь. Я думаю: достаточно ли психотерапевту быть доступным для клиентов? Должна ли я быть настолько открытой, например, в социальных сетях? Это важный вопрос, и каждый решает его для себя.

Наверное, поэтому сейчас так много людей идет учиться психотерапии. Когда я начинала работать психологом в психиатрической клинике, родственница позвонила мне и сказала: «Ну подумай, психологией... Бухгалтером надо быть. На мясокомбинат можешь устроиться — у тебя всегда дома будет колбаса». Тогда это не было актуальным, модным или популярным. И в каком-то смысле это было хорошо: приходилось идти, продираясь сквозь сомнения, и через это что-то кристаллизовалось. Сейчас сомневаться труднее, потому что очевидно, что это ценная и хорошая профессия.

В итоге мы видим размытость образа Я, разорванность связей. Очень сложно сказать «мы», сложно к кому-то присоединиться, потому что кажется: если я присоединяюсь, то теряю свою уникальность. Здесь мне хочется напомнить миф о Нарциссе. В разных его версиях есть момент, когда нимфа Эхо решается выйти из леса и протягивает к Нарциссу руки. Но говорить она не может — и это тоже очень важно для понимания нарциссизма. До этого она отражала его слова, и он искал ее голос. Но, увидев ее, говорит: «Поди прочь».

Нарциссу трудно выстроить отношения с другим, потому что его образ — сияющий, совершенный, застывший и прекрасный. Вспомните и другой момент мифа: Нарцисс смотрится в гладкую воду и видит прекрасное изображение. Когда он понимает, что это он сам, то влюбляется в себя и плачет, потому что никогда не сможет встретиться с этим образом, соединиться с ним. Его слезы падают в воду, по ней расходятся круги, и прекрасный образ начинает дрожать, распадаться, превращаться в хаос. Тогда Нарцисс плачет еще сильнее, потому что теряет его.

Здесь мы думаем о нарциссических страданиях, возникающих, когда образ становится дрожащим, разлетается от дыхания плоти. Но именно в этом месте может происходить пробуждение, понимание, движение куда-то дальше.

Еще одно переживание, которое здесь нарастает и, я знаю, уже знакомо вам по нашим группам, — скука. Она возникает как последствие эффективности и продуктивности. Ты ничего не сделал, сегодня получилось меньше клиентов, чем у кого-то другого, не удалось соответствовать какому-то количественному показателю. Мы часто говорим о личном и профессиональном переживании скуки. Оно показывает, что все время нужно что-то делать, все время нужно кем-то быть.

Мне кажется, что в том, что вы вспоминаете, наверняка очень много стыда. Стыд здесь центральный. И, конечно, стыд бывает разным. Бывает такой небольшой стыд, который мы можем принять, пережить, прожить и разделить с другим. Но бывает и большой стыд, который, как яд, что-то отравляет. Когда нам стыдно, хочется исчезнуть, замереть, раствориться, стать невидимым. Потому что в стыде очень много видимости.

Но в стыде всегда есть другой: только благодаря ему стыд и возникает. Без другого его не будет. Я думаю о том, как мы можем вместе принимать этот стыд, делать его переживаемым и разделять его. Сколько бы я ни занималась терапией и личной терапией, ни училась и ни совершенствовалась, это никогда не становится простой ловкостью. Я и сейчас чувствую уязвимость, говоря с вами об этом, потому что тоже очень видима. Где-то у меня затягивается речь, где-то что-то не удается, и я понимаю, что меня могут оценивать. Но избежать этого невозможно: это происходит с каждым из нас. Единственное, что мы можем, — пытаться в этом задержаться, разделить это, понять, что я тоже могу быть условием вашего стыда.

Там, где стыд не принят, не услышан, не увиден и не прожит, возникают разные защиты. Я не буду сейчас подробно излагать теорию, это тема для отдельной лекции. Но если посмотреть на разные концепции, можно увидеть два больших подхода. В одном стыд понимается как нарциссическая рана: это тот, кого вовремя не увидели, как цветок, которому не хватило воды, света, внимания и тепла. Тогда ему необходим другой, способный увидеть и принять.

Есть и другой взгляд: цветок растет в избытке внимания, эмпатии, отражения — и мутирует. Появляются наросты, ложные формы, странные корни. Тогда мы говорим о таких явлениях, как брезгливость, нарушение границ и другие способы защиты. Если стыд не принят и не прожит, системы защиты действительно необходимы.

Зависть — тоже такое переживание. Она быстро показывает, что есть у другого и чего нет у меня. Я уже говорила о развитии, которое становится искусственным и измеряется количеством. Зависть становится токсичной там, где я не знаю пути к тому, что ищу. Она возникает там, где я соблазнен и одновременно брошен, где существует жесткая, застывшая иерархия и кажется, что я никогда никуда не приду. Тогда я оказываюсь сильно зависим от другого: если не могу обрести собственную способность что-то создавать, мне остается только брать и зависеть. Но быть зависимым тоже страшно.

Возникают и другие формы защиты. Например, презрение: я презираю себя, а затем переношу это на другого. Или ярость, когда хочется уничтожить то, что меня ранит и нападает на меня. Все эти наросты могут возникать. Я не говорю сейчас о гиперсоциализации, хотя это уже классическая тема. Когда мне можно быть только идеальным, другой тоже должен быть идеальным. У тебя нет права на ошибку, у меня нет права на ошибку, ни у кого нет права на ошибку. Это очень тяжело.

Я не представляю, как может развиваться терапия, если в ней нет права на ошибку. Как может развиваться ребенок, если у него нет права ошибаться? Мне кажется, это невозможно. И мне хочется это право здесь утверждать. Мне хочется обратиться к вам почти по-матерински и предложить думать о своем развитии в психотерапии как о мастерской, в которой вы что-то пробуете. Есть разные краски, разные формы; вы можете что-то собирать, растирать, рассматривать, приглашать супервизора или тренера посмотреть на то, что вы создаете. Другой человек может дать вам новые идеи: как еще это можно собрать, что можно сюда привнести.

Когда я говорю о творчестве, я не имею в виду бесконечный процесс, в котором мы литрами льем зеленую краску и делаем что-то случайное. Я имею в виду очень тонкое сотрудничество, в котором есть возможность для увлеченности друг другом, где можно открыть свои импульсы и желания, но желание другого не замещает моего желания. Я вижу клиента, пытаюсь открыть в нем его импульс, а не вложить в него свой: «Ты, наверное, вот этого хочешь, давай я тебе это дам. Какой я хороший терапевт. Я еще знаю пять техник, которые тебя от этого избавят».

Тема, конечно, бесконечная. Но я думаю о том, что мы — терапевты, люди, родители. Нам важно, стремясь к развитию и к тому, чтобы стать хорошими терапевтами, оставлять место тому, что я все равно человек, я все равно уязвим. Я могу страдать, стареть, дряхлеть, заболевать. Мне может быть неловко, у меня может что-то не получаться. Или я могу быть очень близко с другим — и при этом я имею право на жизнь.

Настоящее развитие терапевта требует лет. Я не думаю, что можно за три или четыре года быстро вскочить и где-то оказаться. В моем опыте это занимает десятилетия, и даже спустя десятилетия я в каких-то вещах только начинаю что-то понимать. Я понимаю, насколько это сложно. Поэтому я здесь. Я и мои коллеги готовы быть с вами, сопровождать вас в этих сложных моментах.