Терапевтические отношения: присутствие и понимание

Товарищи, доброе утро! У нас начинается третий день интенсива. И на третий день мы с Ниной попробуем прочитать лекцию про отношения и про терапевтические отношения. Почему «попробуем»? Потому что отношения, как известно, не даются в готовом виде, а вкладываются. Мы тоже попробуем сейчас вступить в какие-то отношения с вами, друг с другом и поговорить об отношениях — в жизни и в терапии.

Какие бывают отношения? Их можно рассматривать по разным критериям, но я предлагаю выделить две большие группы: функциональные отношения и личные эмоциональные отношения.

Функциональные отношения — это отношения, где у каждого человека есть определенная функция, и именно она стоит на первом месте. Например, отношения арендодателя и арендатора. Мы снимаем это помещение: я как арендатор должна вовремя его занять и освободить, соблюдать правила, не курить, не пить, не смачивать мебель внутри помещения. Арендодатель готовит помещение, ставит воду, и у нас есть определенные договоренности. Если они выполняются, все проходит тихо и спокойно. Не так важно, есть ли между нами личные симпатии, какое-то возбуждение или интенции по отношению к арендодателю. Важно, насколько мы справляемся со своими функциональными обязанностями.

Когда срок аренды закончится, я съеду, придет другой человек. И снова будет важно, как выполняется функция, а не то, какой это человек. В рабочих отношениях это особенно легко увидеть. «Иван Иванович, подготовьте отчет». «Хорошо». «И купите, пожалуйста, канцтовары на завтра». А Иван Иванович отвечает: «Это не входит в мои функциональные обязанности, у меня есть перечень». Здесь все понятно.

Когда мы вступаем на территорию личных отношений, все становится сложнее, потому что с функциями здесь не так ясно. Есть дружеские отношения, отношения приятелей или, не дай бог, романтических партнеров, что еще сильнее усложняет ситуацию. Какие функции у друга? Поддержка, когда о ней просят; не бросаться вести человека туда, куда не надо; не лезть с лишними вопросами; проводить время вместе, общаться — и не просто общаться, а быть вовлеченным; честность.

К личным отношениям можно отнести и родственные отношения, хотя с оговорками. Есть отношения родителей и детей, сиблинговые отношения — братьев и сестер, отношения с тетями, дядями, племянниками. Но родство не означает близости. Такие отношения могут быть довольно формальными: люди только поздравляют друг друга с праздниками. А могут быть эмоционально насыщенными: когда мы знаем истории и жизнь друг друга, поддерживаем друг друга. Все это очень индивидуально.

Хочется остановиться на эмоциональной части отношений. Когда вы говорили о функциях друга, речь шла именно об эмоциональном: о вовлеченности, честности, а не только о действиях. Вы не говорили, что друг обязан перевозить мне мебель при каждом переезде. Конечно, здорово, если он поможет, но я могу этого не ждать. А вот общаться, проводить время вместе и делать это качественно — этого мы от друзей ожидаем.

Как можно понять, что такое эмоциональная вовлеченность, эмоциональная близость, эмоциональная дистанция или эмоциональный обмен? Это пригодится нам, когда мы будем переходить к терапевтическим отношениям. Мне нравится понятие, которое использует Джеймс Бьюдженталь в книге «Искусство психотерапевта»: присутствие, качество присутствия.

Присутствие — это обозначение качества бытия в ситуации или отношениях. Это мобилизация чувствительности и к внутреннему, субъективному миру, и к внешнему — к людям и ситуации. То есть высокая чувствительность к себе, другому и происходящему. Автор выделяет две грани присутствия: доступность и экспрессивность.

Доступность — это то, что я позволяю себе пережить в этой ситуации. Я позволяю ситуации быть значимой для меня, позволяю другому человеку влиять на меня, допускаю изменения, которые могут произойти в этой ситуации и в отношениях с этим человеком. Степень воздействия может быть высокой именно потому, что я к нему готова, открыта изменениям и влиянию.

Экспрессивность — это готовность выразить себя, описать себя, говорить о своих переживаниях. Эти понятия пересекаются. Я могу не просто описывать себя словами, а показывать свою затронутость — это экспрессивность. А доступность состоит в том, что я действительно затронута.

Можно поискать в своем опыте состояние, когда с кем-то удается быть без масок: легко, игриво, спонтанно что-то рассказывать, а человек легко откликается, и его отклик поддерживает вас продолжать. Это могут быть дружеские или терапевтические отношения. Иногда так происходят очень короткие, случайные встречи с открытыми людьми. Тогда переживается близость, встреча с большой буквы: вдруг удается легко быть собой, и в этой встрече вы открываете что-то в себе.

Рассказывая о себе, вы можете говорить так, как никогда никому не говорили. Слушающий человек может что-то понять про себя, а его присутствие приносит в ваш опыт и переживание себя что-то новое. Иногда такой опыт называют интимностью. Это не про сексуальную близость, а про то, что нечто очень индивидуальное и уникальное рождается между двумя людьми, принадлежит им обоим и больше никому. Такой уникальный опыт взаимодействия через экспрессивность и доступность рождает нечто, что один человек не мог бы рассказать о себе в одиночку. С другим человеком это было бы уже что-то другое. В этом и состоит интимность.

Такое описание можно отнести к эмоциональной близости, эмоциональному обмену, эмоциональной открытости и доступности. Но есть и противоположная сторона: имитация отношений. Например, человек говорит: «Расскажи мне о своих делах», а потом, выслушав, начинает давать советы: «Ну что ты беспокоишься? Да ладно, ничего страшного. У меня такое было, это несложно». Это схлопывает контакт. Ваша экспрессивность не встречена: человек не впечатляется, он недоступен.

Или человек говорит: «Да-да, я тебя слушаю, рассказывай», — но просит чуть-чуть подвинуться, потому что ему плохо видно телевизор. Это тоже имитация эмоциональной близости, но не сама близость. То же происходит в поверхностных, формальных разговорах, в смолтоках о чем-то безопасном и общепринятом, где нет риска. В этом бывает скука: вроде происходит какое-то действие с другим человеком, но после общения вы чувствуете усталость, опустошенность, ощущение зря потраченного времени. По этому ощущению можно понять, что происходило с присутствием — вашим и другого человека, с качеством присутствия в отношениях.

Когда мы пытаемся что-то сказать о себе, как будто одновременно звучат два голоса: один — со стороны того, что мы о себе знаем, другой — со стороны того, чего не знаем. Эти голоса перемешиваются, и получается странный коктейль. На одной из групп была хорошая метафора: иногда страницы кулинарной книги склеиваются, и на одной стороне оказывается рецепт десерта, а на другой — второго блюда. Получается странная смесь, в которой совершенно непонятно, как к ней относиться: это первое, второе, десерт или компот? Ингредиенты трудно размешать, но как-то с этим приходится обходиться.

Если сильно метафоризировать, любое высказывание, которое мы можем сказать о себе, содержит многое: и правду, и неправду, и голос другой сцены, про который сам клиент ничего не понимает. Но этот голос хорошо бы расслышать. Когда мы что-то говорим о себе, мы не можем отделить информацию от попытки что-то сказать. В высказывании всегда есть и информация, и воздействие, некоторое влияние, попытка этой информацией произвести впечатление.

Есть фраза: любое слово — это манипуляция. Мы не просто что-то сообщаем: у нас есть намерение, подтекст, попытка произвести впечатление. Эти вещи друг от друга неотделимы. «Медиум — это послание»: я одновременно являюсь и тем, кто производит информацию, и заинтересованным лицом, для которого, собственно, я это говорю.

Поэтому сложность понимания заключается в том, что клиент одновременно пытается сделать так, чтобы его поняли, и так, чтобы его не поняли. Какая-то его часть говорит с терапевтом, какая-то — с собой, какая-то — с виртуальными объектами. В терапии есть перенос: мы вроде бы говорим с одним человеком, а потом вдруг понимаем, что на самом деле разговаривали с мамой или еще с кем-то.

Проблема понимания заключается и в том, что психика в принципе работает по типу конфликта. Если бы не было разделения между тем, что мы о себе понимаем, и тем, чего не понимаем, наша профессия была бы не нужна. Это как в ролике, где человек приходит и говорит: «У меня фобия», а терапевт отвечает: «Так ты просто не бойся». Или кто-то говорит: «Я хочу уволиться с работы», — и ему отвечают: «Так увольняйся». Но почему-то это не работает. Возможно, там есть еще что-то.

Психика работает согласно экономике конфликта, и поэтому у того, что я говорю, никогда нет одного прямого значения. Проблема понимания стоит очень остро. Чтобы понимать, что мы делаем в терапии — и как клиенты, и как терапевты, — важно удерживать эту логику. Для сознательной части что-то может быть именно тем, чем кажется. Но в зоне, где мы себя не понимаем, оно может быть и тем, и другим: я могу одновременно говорить правду и врать.

Можно вспомнить сновидения и сонники. «Мне приснилась рыба — значит, к деньгам». Это логика сознательного, однозначного значения. Но терапевты так не работают. Клиент говорит: «Мне приснилась рыба», а терапевт не достает волшебную книгу и не отвечает: «Это к деньгам». Он говорит: «Давайте разбираться». Потому что рыба может быть и рыбой, и деньгами, и мамой, и еще кем-то — и заранее совершенно непонятно, чем именно.

То знание о себе, ту истину, которую клиент требует от терапевта, говоря: «Я хочу что-то понять», еще нет в готовом виде. Ее нужно как-то сконструировать. Вся наша работа направлена на то, чтобы совместно с клиентом это знание о себе построить. Терапевт для этого и служит, ради этого создаются терапевтические отношения.

Здесь уместно вспомнить Жан-Мари Робина, который, ссылаясь на Мерло-Понти, говорит о сказанной речи и говорящей речи в книге «Быть в присутствии другого». Сказанная речь — это привычные слова, заготовки, с которыми приходит клиент, то, что уже много раз было озвучено. Например: «У меня проблема с тем-то». Это привычный уровень, который кажется логичным и правильным; в нем как будто все есть. Но если в нем действительно все есть, почему тогда не находится решение проблемы? Потому что в нем есть не все.

Иногда клиент не только рассказывает свои знания о себе — какой-то кусочек Personality, кусочек опыта, — но и показывает это. Он рассказывает нам что-то действиями. Человек может говорить о привычном страхе, но при этом отодвигаться; может затягивать время сессии. Если мы не пытаемся быстро это остановить или переделать, а вовлекаемся, участвуем в этой ситуации, переживаем ее вместе с клиентом, то можем уловить несказанные слова.

Есть сказанные слова и есть то, что еще не выражено, не распознано, что сейчас проявляется в действии и пока не оформлено в психологический, психический, эмоциональный смысл. Важно понять, какое индивидуальное значение это носит для клиента. Чтобы превратить это в говорящую речь, в речь, выражающую интенцию, необходимо заметить, что у нее есть телесная и эмоциональная поддержка. Клиент говорит именно о том, что действительно переживает, что для него глубинно важно, что выражает его субъективное.

Иногда действие вдруг превращается в слова, клиент замечает сам себя, удивляется и впечатляется тем, что, пожалуй, впервые именно так сформулировал свое страдание. Это и есть говорящая речь, которая всегда гораздо больше простого поверхностного уровня.

Терапевтические отношения — это отношения символические, а не конкретные. Чтобы провести эту разницу, полезно вернуться к метафоре о соннике и работе терапевта. Сонник предлагает конкретное содержание: слова однозначно обозначают то, что они должны обозначать. Терапевтическая работа устроена иначе: она предполагает движение через множественность смыслов, их совместное обнаружение и конструирование. Этот путь розами не устлан, он тернистый.

Вчера была интересная дискуссия о том, что слова, с одной стороны, ограничивают, а с другой — у нас нет другого способа что-то понять про себя, сказать это самому себе или другому человеку. При этом слова всегда содержат в себе еще что-то. Это неизбежная часть терапии.

Мне вспоминается мой опыт семинара у хорватского тренера Ясники Фиград. Она читала на английском, который не был для нее родным языком: ее родной язык — хорватский, а семинар переводили на русский. И сам этот процесс стал важной фигурой. Было видно, как она подбирает и меняет слова. Я более-менее знаю английский и понимала: вот это значение подходит, но не совсем, потому что в ее родном языке, вероятно, есть другое слово — с чуть более широким или смещенным значением. Затем переводчик пытался перевести это на русский, на русский гештальтистский, у которого тоже есть свой слой, и мы подсказывали, каким могло бы быть это слово.

За несколько дней в этой ситуации мое сознание развернулось к тому, насколько наш опыт, который мы пытаемся выразить, не отражается в словах. Слово — это попытка. Сколько опыта остается за каждым словом. Поэтому в работе с клиентом важно все время помнить: слова — это попытка преодолеть бездну между людьми. Только попытка заполнить эту бездну, но не сам опыт. Если я поняла слово, сказанное клиентом, это еще не значит, что я поняла клиента. За одним и тем же словом может стоять очень разный опыт.

Важно сохранять любопытство к тому, как произносится слово, в каком контексте и почему выбрано именно оно. Это дает возможность обнаружить за дверью целый мир. Дверь — не мир; слово — не то, что пытается выразить клиент.

Психоаналитики сказали бы, что слово нужно для компенсации отсутствия мамы. Мама уходит, и вместо нее необходимо придумать какую-то опору. Мы никогда не пользовались бы словами, если бы оставались в прекрасном сепарационном раю, где есть слияние, все хорошо, мама рядом, мама — среда. Но она уходит, и приходится придумывать слова. Конечно, они не могут полностью все это отразить.

Мне нравится и мысль о том, что, если мы что-то осознаем, мы осознаем это с задержкой. Осознавание все равно чуть-чуть отстает от непосредственного бытия, которое с нами происходит. Реальное событие, реальное впечатление случается, но, чтобы оно стало опытом, нам нужно подобрать слова. И, конечно, этот опыт никогда не отражает происходящее полностью.

Если вспомнить книги по физиологии и нейрофизиологии, сознательная картинка — это очень маленький кусочек информации, которая происходит в мозгу. Там варится огромный нейрофизиологический бульон, и хорошо, что мы осознаем один процент всего этого, иначе мы бы сошли с ума. Так что скажем спасибо словам за то, что они у нас есть. Но сложность в том, что, пытаясь понять другого человека, мы сталкиваемся с тем, что слова совсем не являются картой его проблемы. Они говорят об опыте человека, но очень неполно.

По сути, нам нужно деконструировать слова клиента обратно в опыт, из которого они родились, и попытаться эмпатически дотянуться до той части опыта, которая словами не говорится, но нуждается в понимании. Как птица бьется в клетке, а клетка закрыта шторой: непонятно, кто там бьется, но что-то происходит. Нам важно дотянуться до того, о чем мы не говорим словами и чего иногда еще даже нет в нашем опыте. Это очень сложная задача.

Помимо говорения, слушания, понимания слов, интерпретации и растолкования у нас есть много других инструментов, в том числе работающих за пределами слов. Об этом говорят многие терапевтические школы. Например, в гештальт-подходе есть концепция эстетического реляционного знания. Реляционное связано с отношениями, а эстетическое — с тем, каким образом я проживаю то, что происходит в отношениях.

Здесь сходятся две линии: терапия — не только эпистемологическая практика, когда я пытаюсь понять, что говорит клиент, но и онтологическая, когда мы вместе проживаем то, чего еще никогда не было. Сейчас прорастает, проживается что-то тонкое, и мы пытаемся дать этому название. Это постоянный перформанс.

У нас есть инструмент, позволяющий отвечать на вопрос: как я проживаю то, что клиент принес в отношения, но о чем он не говорит ни мне, ни себе? Это эстетическое реляционное знание, контрперенос, разные его формы, аналитический третий, rêverie Биона. Мы как-то мечтаем, грезим, видим сон наяву, откликаемся на образы, которые пока только потенциально присутствуют и еще не вошли в поле речи.

Терапевт сам является частью ситуации, и это его инструмент: распознавать себя в ситуации с клиентом и пытаться выразить словами то, что он чувствует, то, что с ним сейчас происходит. Как говорит Жанна Лировини, бесполезно спрашивать, создает ли клиент себе проблему; важнее спросить, в чем именно его проблема и, возможно, не создаю ли я ему проблему, не являюсь ли я его проблемой. По крайней мере, сейчас, в наших отношениях, проявляется определенная сложность. Тогда важно исследовать, как я в этой же ситуации переживаю себя: как проблему или как часть проблемы.

Основная книга по гештальт-терапии называется «Возбуждение и рост человеческой личности». Интересно, о каком возбуждении в ней говорится, о возбуждении, которое приводит к росту личности. Конечно, это не сексуальное возбуждение. Но важно и то, что это не возбуждение терапевта, который быстро понял проблему клиента и пытается его утешить, исправить или что-то ему рассказать.

Терапевту важно своим возбуждением не прерывать клиента. Во-первых, тогда не дает сложиться новая фигура, новая ситуация. Во-вторых, что особенно опасно, терапевт объективирует клиента, делает из него объект. Я вдруг понимаю, что с тобой, и сообщаю тебе, что с тобой происходит, что тебе нужно делать и куда подвинуться, чтобы стало легче. В этом случае мы поворачиваемся на сто восемьдесят градусов от гештальт-терапии и быстро от нее удаляемся.

Важно возвращать человека к субъектности, к его субъективному, внутреннему; помогать ему самому выразить свои переживания, свою жизнь, свое невыразимое. Как только я говорю вместо человека и ему о нем, я лишаю его этой возможности.

Стремление к объективации клиента может быть попыткой терапевта избежать отношений с ним. Но здесь любопытно исследовать, что именно происходит и чего именно я избегаю. Обычно терапевт избегает не отношений вообще и не с каждым клиентом одинаково. Возможно, я пытаюсь сохранить свой имидж, привычную картинку знания о себе и не попасть в зону, где много стыда, растерянности, непонимания. А ведь именно из этого хаоса, стыда или растерянности может родиться что-то новое.

Выдерживать неприятное обнаружение в себе чего-то нового, не слишком приятного и еще нераспознанного, трудно. Немногие любят такую новизну: куда я попадаю, куда мы движемся? Кажется, что мы должны куда-то пойти, ведь клиент задал вопрос, а я должен задать ему вопрос. Это действительно непросто. В таком смысле объективация может быть попыткой избежать сцены переживания, состояния, которое возникает между терапевтом и клиентом.