Пограничная личностная организация

Тема у нас будет большая: мы займёмся вопросами пограничной феноменологии, в том числе вопросами диагностики. Поговорим о том, какие существуют критерии диагностики и каким путём мы можем эти критерии выяснять. Нам придётся затронуть особенности раннего психического развития, потому что пограничная динамика закладывается и проживается именно в раннем возрасте. Потом она, конечно, дорабатывается и проживается в терапии, но о раннем развитии всё равно необходимо говорить.

Из стадий психического развития мы определим пограничные феномены, а затем посмотрим, каким образом можно проводить диагностику в работе с клиентом. Если будут вопросы, пожалуйста, задавайте сразу. Если кажется, что что-то непонятно или мы где-то забуксовали, лучше прояснить это сразу, чем копить непонимание: дальше будет сложнее.

Нам нужно ввести понятие психической организации. Психическая организация обладает интегрирующей функцией: она собирает психику в целостную конструкцию и помогает справляться с различными вызовами. Но она не даётся сразу и не существует в готовом виде. Это результат прохождения определённых стадий психического развития.

По-хорошему эти стадии должны быть пройдены качественно и полноценно, чтобы ребёнок мог получить от среды, от опекающих объектов то, что ему необходимо. Тогда логика развития будет осуществляться достаточно хорошо. Если же в развитии возникают сложности, хорошая психическая организация не достигается. Собственно, с этим клиент потом и приходит в терапию.

Если сразу описать драму этой темы, то ребёнку приходится проделать очень сложную работу. Нужно перейти из состояния, в котором я являюсь центром мира, единственным существующим в нём человеком, центром вселенной, в другое состояние: я не единственный центр и не единственный мир, а всего лишь один из множества миров. Я обычный участник сообщества, один из многих. Конечно, во мне есть уникальное, но пережить этот переход всё равно непросто.

Здесь возникает парадокс. С одной стороны, младенцу и ребёнку необходимо в достаточной степени напитаться переживанием всемогущества: сначала оказаться в центре мира, напитаться материнской любовью и заботой, почувствовать, что он действительно самое главное для матери, для родителей. А потом от этого придётся отказаться. Это одна из самых сложных драм, которые ребёнку нужно пережить.

Нужно отказаться от переживания собственного всемогущества, от ощущения, что я самый главный, что мать приходит по моей просьбе, что я могу ею управлять, что она существует для меня. Из этой прекрасной, несколько архаической картины придётся перейти к более грустной: мать оказывается отдельным существом, у неё есть собственная жизнь, и я точно не стою для неё на первом месте — возможно, даже на втором или третьем. Эту драму ребёнку необходимо пережить.

Чтобы справиться с тяжёлой сепарационной тревогой, мать должна быть рядом и помогать ребёнку переносить это огромное разочарование. Если в момент отделения она остаётся рядом, успокаивает ребёнка, метафорически говорит ему: «Ничего страшного, все через это проходили, ты тоже пройдёшь, я рядом с тобой», — тогда можно говорить, что что-то хорошее получится.

Речь идёт о самом раннем возрасте, приблизительно от нуля до четырёх-пяти лет. Кризисы начинаются с рождения, а примерно к четырём-пяти годам разворачивается то, что связано с эдипальным конфликтом. Эдипальный конфликт — это, по сути, вишенка на торте всего этого сложного психического развития. К пяти годам закладывается то, что потом называется невротической организацией. Но до этого нужно порядочно пострадать.

Все процессы примерно от нуля до пяти лет описываются словами «сепарация» и «индивидуация». Сепарация — это отделение, а индивидуация — приобретение собственных индивидуальных качеств. Прежде всего это способность заботиться о себе, успокаивать и контейнировать собственный аффект.

Вначале у ребёнка нет способности самостоятельно успокаивать внутреннее напряжение и возбуждение: эта функция целиком находится у матери. Маленький ребёнок всё время кричит, испытывает дефициты, но не может сказать словами, что ему нужно. Он просто подаёт окружающей среде сигнал: «А-а-а». Мать пытается угадать и понять, что с ним происходит, и приходит ему на помощь.

Она успокаивает хаос его эмоциональной жизни, хотя это ещё не вполне эмоции, а скорее телесные ощущения и телесное возбуждение. Индивидуация состоит в том, что ребёнок постепенно учится у матери контейнировать и символизировать процессы, которые с ним происходят. Когда ребёнок плачет, кричит или как-то иначе выражает возбуждение, мать находится рядом, делает что-то, чтобы это возбуждение снизилось, и одновременно называет происходящее словами: «Ты голоден», «Ты злишься», «Всё будет хорошо».

Таким образом, вместо хаоса и возбуждения она предлагает ребёнку успокоение и слово. В результате появляется возможность что-то переживать и одновременно называть это словом. Это очень важная функция. Её называют символизацией, ментализацией, а в терминах Биона — развитием альфа-функции.

Сначала эта способность находится у матери, а затем ребёнок постепенно начинает ею овладевать сам. Когда матери нет, а он испытывает возбуждение, через некоторое время он уже может понемногу успокаивать себя. Он может сказать себе: «Ничего страшного, всё пройдёт». Помните историю о кольце Соломона, на котором было написано: «Всё проходит»? Это важные слова: когда плохо, можно напоминать себе об этом.

Пограничная стадия развития является промежуточной, а значит, существует и базовая, первая стадия. Первую фазу развития обычно выделяют примерно от нуля до года. Её называют шизоидной, иногда психотической. «Психотическая» здесь — символическое описание происходящего: ребёнок и мать находятся в симбиотических отношениях. Ребёнок воспринимает мать не как отдельный объект, а скорее как среду.

Задача матери на этом этапе — дать ребёнку опыт успокоения, удовлетворения, насыщения, комфорта. Наше Я складывается из получаемых репрезентаций, но ещё раньше оно начинает формироваться из опыта хороших переживаний. Если ребёнок на стадии до года чувствует себя удовлетворённым, он может присвоить это как переживание: «Это я ощущаю». Если же он чувствует себя неудовлетворённым, то не может удержать и запомнить этот опыт как свой, а скорее возвращает его обратно в среду. Ёмкости психики ещё недостаточно, чтобы контактировать с дискомфортом и неудовлетворённостью.

Если такого опыта неудовлетворения слишком много, ребёнок не получает достаточно переживания, что его любят, что он находится в центре мира, что его накормят и эмоционально будут рядом. В результате ядро Я формируется недостаточно хорошо. На этой стадии важно напитаться переживанием любви и надёжного присутствия другого.

Функция матери, которая берёт сырой аффект ребёнка и делает его более понятным, очень важна для понимания феномена пограничных реакций. Когда мы говорим о пограничном расстройстве, мы имеем в виду в том числе ситуацию, при которой плохо работает функция упаковки аффекта в когнитивную рамку.

У каждого есть первая и вторая сигнальные системы. Первая сигнальная система более древняя, она отвечает за эмоциональные реакции. Вторая связана с кортексом и развивается позже, в том числе в возрасте трёх-пяти лет. Именно она отвечает за возможность называния: за то, что я могу придать аффекту какую-то рамку.

Особенность пограничных реакций состоит в том, что у клиента хуже работает функция упаковки аффекта в слова и когнитивные формы. Аффекта много, но его трудно назвать, понять и успокоить внутри себя. Поэтому приходится что-то с ним делать: регулировать себя через поведение или использовать другие способы самоуспокоения. У пограничного клиента аффекта много, а способность к самоуспокоению, называнию, регулированию и пониманию того, что с ним происходит, работает хуже. Это один из диагностических критериев, о котором мы дальше будем говорить подробнее.

В терапии недостаточно просто быть в контакте с клиентом. Задача терапевта — выполнять психологическую функцию, которой у клиента в данный момент недостаёт. Здесь важен механизм проективной идентификации. Обычно мы рассматриваем её как защиту, но на ранних стадиях развития это способ поместить в психику матери или терапевта материал, который человек сам ещё не способен обработать.

Мать или терапевт пытаются понять, что это за переживание, как его назвать, какие чувства сейчас есть у ребёнка или клиента. Они перерабатывают этот сырой материал и возвращают его уже в более осмысленном, «пережёванном», немного ментализированном виде. По сути, задача терапевта — быть приёмником проективных идентификаций, перерабатывать этот материал, быть таким перегонным кубом, в котором из него появляются более тонкие фракции.

Особенности привязанности уже от нуля до года могут проявляться в том, как ребёнок реагирует на возвращение матери, на чужих людей, может ли он исследовать мир и экспериментировать или же сидит тихо, подавленно, рядом с мамой. Надёжная привязанность — это когда у ребёнка есть ощущение: я могу отойти в мир, поэкспериментировать, а если мне станет плохо, то могу вернуться к матери, подзарядиться, получить необходимое и снова пойти исследовать мир.

При тревожной привязанности ребёнок, если немного пофантазировать, может как будто думать: «Как бы не сделать маме плохо? Она будет недовольна, если я активно играю». Поэтому он сидит тихо в уголке и что-то перебирает. При избегающей привязанности ребёнок тоже может быть малоактивным, потому что ему нужно беречь силы: он не знает, когда в следующий раз получит что-то хорошее. Эти особенности тревожной и избегающей привязанности часто проявляются и во взрослом возрасте, особенно при построении отношений.

При тревожной привязанности человек постоянно думает о том, что происходит с партнёром, что нужно сделать, чтобы он был спокоен, достаточно ли он хорош, нужно ли больше стараться и вкладываться в отношения. Возникает ощущение, что нельзя отпустить другого: необходимо контролировать, всё понять, угадать и просчитать на сто шагов вперёд. Если случилась ссора, это переживается как ужас, и обязательно нужно разобраться, потому что нельзя просто оставить всё как есть — это кажется катастрофой. При тревожной привязанности приходится всё время быть начеку и всё время за что-то хвататься.

Избегающая привязанность формируется тогда, когда я перестаю надеяться, что мне могут помочь. Я создаю иллюзию, что могу справиться совсем сам, что мне никто не нужен и я сам по себе. Но это большая сложность, потому что такая привязанность потом не позволяет приблизиться к интимности и близости. Интимность предполагает, что я готов быть подвержен влиянию другого человека, что он может произвести на меня впечатление, которое я не могу полностью контролировать. Я никогда не знаю заранее, какое именно впечатление произведёт на меня другой.

Избегающая привязанность как будто говорит: «Никого нет, никто не нужен, я самодостаточен; другие люди — как чайники, они не оказывают на меня никакого влияния». Понятно, что это защита, но защита довольно сложная.

Есть также понятие дезорганизованной привязанности. Это ситуация, когда тревога и избегание чередуются так, что я вообще не могу понять, чего сейчас ждать. Я не могу выработать стратегию. Такое часто бывает при разном стиле воспитания: например, папа действует одним образом, мама — другим, бабушка непоследовательна, а мама холодна. Тогда ребёнок вообще не может понять, как ему быть.

Привязанность в любом случае существует, потому что потребность в ней базовая. Другое дело, что при достаточно хороших условиях формируется надёжная привязанность. Если условия неблагоприятны, возникают другие её формы. Даже избегающая привязанность всё равно направлена на сохранение отношений. Просто через избегание я стараюсь меньше себя ранить.

Если я перестаю рассчитывать на помощь, становлюсь сам себе опорой и учусь самостоятельно себя успокаивать, то делаю это в том числе для того, чтобы окончательно не потерять объект. Привязанность всё равно есть, просто я перекрываю канал связи: меньше рассчитываю на человека и меньше могу на него опираться. Даже если мать умерла после родов, у ребёнка всё равно будет привязанность к тому объекту, который о нём заботился.

У пограничных клиентов есть большая сложность с регуляцией аффектов. Второй важный диагностический критерий — высокая чувствительность к межличностному стрессу. То, что происходит в отношениях, может переживаться ими как катастрофа. Из-за недостатка опыта надёжной привязанности любая мелочь — не совпали в чём-то, не так поговорили, что-то не так показалось или услышалось — приводит к переживанию, что отношения непрочные, заканчиваются или уже разрушены.

Таким клиентам крайне сложно переживать одиночество. Функция контейнирования собственного возбуждения не была полностью перенята у матери. Пограничная патология как раз связана с тем, что отделение произошло слишком быстро: способность понимать себя, называть свои состояния и успокаивать себя ещё не успела в достаточной мере перейти внутрь. Поэтому, оказавшись одному, человек пугается, поскольку не способен справляться со сложными эмоциональными переживаниями. Тогда ему нужен объект, в которого можно вцепиться, чтобы тот успокаивал и контейнировал. Либо возникает другая история: «Мне вообще никто не нужен».

При слиянии другой человек нужен не просто для отношений, а чтобы вообще себя ощущать, понимать, видеть и знать что-то о себе. Слияние обслуживает пограничную динамику: если человеку трудно поднимать что-то про себя, потому что функция символизации работает недостаточно хорошо, ему проще понимать себя через идентификацию с другим человеком и удерживание этого слияния.

Однако идеализация со временем сменяется противоположным полюсом — обесцениванием и другими переживаниями. Пока идеализация работает, она поддерживает отношения, но затем перестаёт работать. Вопрос границ состоит в том, могу ли я допустить, что другой человек — отдельный человек со своей психикой, мотивами и отношениями, что он мне не принадлежит.

Для погранично организованной личности это может быть ужасно, потому что тогда возникает переживание потери власти над партнёром и риск столкнуться с невыносимым одиночеством. Поэтому формируется отношение-слияние, которое как будто гарантирует наличие отношений. Но это отношения не с реальным человеком, а с проекцией. Получается тупик: человек нуждается в близких, хороших отношениях, потому что именно через них может встретиться со своими важными частями, но позволить себе эти отношения не может. При недостатке опыта хорошей привязанности отношения становятся одновременно крайне необходимыми и очень опасными, поэтому их начинают контролировать через пограничные механизмы.

Границы не формируются, если нет знания себя, умения различать собственные состояния и удерживать отдельность объектов. Ребёнок должен постепенно пережить разочарование: он не центр вселенной, в мире есть и другие люди. Мать помогает справиться с этим разочарованием.

Границы формируются, когда мать откликается на сильное эмоциональное состояние ребёнка и пытается понять именно его состояние, а не впихнуть в него своё. Важно не подменять потребность ребёнка привычным для матери способом успокоения. Если с ребёнком что-то происходит, а мать каждый раз, не разобравшись, просто кормит его, даёт ему телефон или делает что-то ещё привычное для себя, ребёнок начинает хуже понимать, что с ним происходит.

Тогда плохо развивается способность различать свои состояния: чего я хочу, что я чувствую, что со мной сейчас происходит. Кроме того, закрепляется опыт слияния, в котором и не нужно ничего понимать самому: за тебя уже всё решают.

В работе с клиентом важно пробовать называть то, что с ним происходит. Терапевт эмпатичен к его состоянию, но одновременно хорошо понимает, что происходит с ним самим, и может об этом говорить. Это позволяет не сливаться. Например, клиент говорит: «Я обиделся, потому что ты сказал то-то и то-то». Терапевт может ответить: «Я понимаю, что ты обиделся, понимаю, что это сложное переживание и тебе здесь трудно. Но я имел в виду другое».

Так мы валидизируем внутренний мир клиента, не обесцениваем его переживания, но и не соглашаемся автоматически с тем, что совершили ужасную ошибку. Мы удерживаем: есть я, есть ты, мы разные, но можем пробовать договариваться на некоторой границе. Тогда появляется переживание границ: я отдельный, никто не возьмёт на себя ответственность за мои переживания, но я могу на другого опереться.

Теперь можно говорить о психической организации и её параметрах. Прежде всего важен вопрос идентичности. Идентичность — это наличие представления о себе, набора Я-репрезентаций. Хорошо, когда у клиента есть достаточно полная, ясная, интегрированная и непротиворечивая картина себя.

Также важно, чтобы у клиента была хорошая объектная репрезентация, то есть достаточно целостное и развитое представление о партнёре. Важно, чтобы человек вступал не в отношения с частичным объектом, когда партнёр воспринимается как продолжение себя, а видел в нём отдельную личность, отдельного субъекта, с которым можно выстраивать отношения.

В зависимых и пограничных отношениях в речи клиента чаще звучит другое: «Мой партнёр плохой, потому что не удовлетворяет мои фантазии, хотя должен это делать. Я буду требовать, чтобы он это делал», — без интереса к тому, что думает и чего хочет сам партнёр. Это хорошо слышно в различии между попыткой договориться, понять потребности другого, подумать, что можно ему дать, и стремлением повлиять на партнёра, чтобы он наконец стал «нормальным».

Один клиент говорит: «Я пытаюсь с партнёром договориться, понять, чего ему нужно, какие у него потребности, что я могу ему дать, как мы можем о чём-то договариваться». Другой спрашивает: «Как мне повлиять на партнёра, чтобы он наконец стал нормальным, а не был каким-то дураком?» Это совершенно разная риторика. Когда мы слышим вторую, можем предполагать наличие пограничной организации.

Сейчас мы определяем критерии, описываем параметры психической организации. В частности, оцениваем организацию по уровню защит. Важно различать вытеснение и расщепление.

Вытеснение возникает, когда есть какие-то конфликтующие потребности. В принципе я о них знаю, но предпочитаю не обращать на них внимания, и тогда что-то вытесняется. Например, я хочу замедлиться, но есть другая конфликтующая потребность, страх или что-то ещё, и я выбираю одну из полярностей.

Расщепление похоже на вытеснение, но работает тогда, когда у меня мало или вовсе нет опыта проживания какого-то чувства. Если эмоциональное событие оказывается слишком интенсивным, слишком сильным, я могу попасть в аффект и тогда отщепляю это чувство. Например, если чувство одиночества для меня очень сильное и разрушительное, я буду его отщеплять и формировать избегающее поведение: говорить, что никакого одиночества нет, что я самодостаточен и мне хорошо. Но как только мы приблизимся к переживанию одиночества, возникнут очень сильные эмоциональные реакции.

Отщепление и вытеснение отличаются степенью непереработанности эмоционального опыта. При вытеснении у меня всё-таки есть опыт переживания чувства, но он мне не нравится. Например, я знаю, что могу быть агрессивным по отношению к близкому человеку. Мне не нравится это знание о себе, я стараюсь туда не заглядывать, не замечать эту часть себя, но в целом понимаю, что она есть.

Если же я не просто агрессивен, а яростен настолько, что могу своей яростью разрушить другого человека, и это переживание для меня слишком сложное, с ним невозможно контактировать, тогда оно отщепляется. Здесь нет опыта проживания. Когда мы приближаемся к этой тематике, человек может переходить в другое место, могут возникать вторичные эмоции. Это как дырка в асфальте, ограждённая заборчиком: я не могу туда смотреть, не знаю, что там, потому что переживание слишком интенсивное. Иногда оно может уходить в тело.

При вытеснении я знаю это о себе, хотя мне и не нравится. При расщеплении опыта вообще нет. Поэтому, когда речь идёт об отщеплённой части, мы как будто заново начинаем с ней знакомиться. При вытеснении достаточно постепенно признать то, что уже в каком-то виде известно о себе, и пережить это в терапии.

Если зайти с другой стороны, представим, что от меня уходит мать. Возможны разные состояния. В одном случае я попадаю в ужас от того, что она уходит, и этот ужас настолько силён, что я могу словно сойти с ума, не понимая, что со мной происходит. В другом случае мне грустно от того, что она уходит, но в принципе я могу это пережить.

Расщепление начинает работать, когда я сталкиваюсь с таким ужасом и настолько интенсивным опытом, который не могу переработать, что просто изгоняю его в отдельную комнату психики и вешаю на неё огромный замок: не входить. Я туда не смотрю. И всякий раз, когда возникает похожий опыт — например, отвержение, — я буду делать что-то, чтобы не попадать в эти переживания: сам уходить из отношений или говорить, что отношения вообще не нужны. Можно первым бросить другого, чтобы не столкнуться с чувством брошенности.

То есть я не способен справиться с этим самостоятельно: психика переполнится, я попаду в аффект. Тогда работает расщепление — чтобы я не взорвался, переживание нужно убрать. При вытеснении же мне, конечно, грустно и неприятно, но я могу с этим справиться. Если терапевт возвращает мне что-то важное, я могу подумать: «Какой гадёныш, зачем ты мне это говоришь?» Но одновременно понимаю, что это про меня и что я немного лучше себя узнаю, интегрируюсь.

В этом смысле вытеснение — скорее плюс: там есть материал, с которым можно работать. Расщепление — минус: там пустота, ничего нет, только ужас. Если сразу вести человека в эту область, может возникнуть ретравматизация.

Третий критерий — защиты. Для пограничного клиента более характерны примитивные защитные механизмы. Например, партнёр либо хороший, либо плохой: «Всё, ты теперь плохой». Почему я помещаю партнёра в плохое? Потому что сам переживаю себя плохо, но не могу с этим иметь дело. Поэтому отщепляю это от себя и помещаю в партнёра: «Ты вот собака сутулая». Мне слишком плохо в этом, я не умею с этим обходиться, поэтому буду делать плохим тебя.

Тестирование реальности при этом будет сильно заряжено сложными пограничными аффектами: подозрительностью, злобностью, недоверием, ощущением ненадёжности. Когда мы что-то проясняем или возвращаем клиенту, невротический клиент скорее отнесётся к этому с благодарностью: мы здесь, чтобы помочь, и наш вопрос направлен на помощь. Пограничный клиент может реагировать иначе: «Зачем вы мне эти вопросы задаёте? Что вы имеете в виду?»

Там возникает достаточно сложное пространство для манёвров. Мы можем переживать, что нас как будто берут в определённую систему, что мы оказываемся несвободны, что от нас чего-то хотят. Могут возникать самые разные интересные контрпереносы.

Тестирование реальности здесь нарушено не грубо, как у психотика, но контакт с клиентом может вызывать довольно сложные чувства. Для пограничного клиента качество отношений очень важно, но привязанность чаще переживается как нестабильная и тревожная.