Этика психотерапевта. Границы и наполнение терапевтических отношений

Нам нужно поговорить про этику и про то, какое место она занимает в нашей повседневной практике. Для начала стоит немного зайти на территорию философии и спросить: что такое этика и зачем она нам нужна?

Как я уже говорил, этика важна для нас потому, что любые отношения строятся на этическом основании. Когда мы предлагаем клиенту вступить с нами в терапевтические отношения, мы предполагаем, что это отношения особые, определённым образом структурированные. Поэтому вопрос этики здесь становится одним из центральных. Нам важно понимать, как эти отношения устроены и какие требования предъявляются прежде всего к нам — к тем, кто эти отношения предлагает и поддерживает.

Начать хочется с Канта, который одним из первых ввёл этическое измерение в философский обиход и определил вопросы, которыми занимается этика. Мне кажется, Кант очень много сказал и о терапевтической позиции, хотя, конечно, он не был психотерапевтом.

В «Критике чистого разума» Кант вводит важное для нас понятие феномена. Он говорит о том, что прямого доступа к объективной реальности у нас нет: она скрыта от нас, но может быть дана в ощущениях, представлениях, феноменах. То, как мы отражаем реальность, всегда немного про саму реальность и немного про нас — про то, как устроено наше восприятие.

Это важная мысль, потому что у каждого из нас оказывается своя версия реальности. И, возможно, главный вопрос состоит не в том, насколько моя версия соответствует некоему эталонному, объективному представлению, к которому мы всё равно не можем получить доступ. Скорее важно, насколько я осознаю точку, из которой я смотрю на реальность: зачем я смотрю именно из неё и что именно из неё вижу.

Вся терапевтическая работа так или иначе связана с феноменологическим исследованием. Клиент приходит и говорит: «У меня есть моя психическая реальность, внутри которой я страдаю. Я хочу, чтобы страдания не было». Наша задача не в том, чтобы немедленно что-то изменить, а в том, чтобы исследовать, каким образом эта переживаемая реальность сформировалась. Важно пытаться понять, как рождается та реальность, в рамках которой возникает страдание, проблема или другой болезненный опыт.

Гештальт-подход как феноменологическая практика очень активно использует этот взгляд. Мы не пытаемся сразу исправить человека или его жизнь, а поддерживаем его в исследовании того, каким образом складывается его способ воспринимать происходящее.

Отсюда возникает вопрос о границах: где проходит граница моего восприятия и где начинается что-то другое, в том числе так называемая реальность? В группе мы часто наблюдаем ситуации, когда эта граница неясна. Например, человеку кажется, что вокруг сидят злые люди. Но где находится эта злость — на территории его психики или это действительно свойство других людей? Если я доверяю своему ощущению, то легко заключить: «Другие люди злые».

Феноменологическая перспектива позволяет перевести требование от окружающего мира к себе. Не требовать: «Будьте добрыми, не злите меня, не вызывайте у меня ревность», — а спрашивать: «Что со мной происходит? Каким образом я переживаю этих людей как злых? Какова моя ответственность за картинку, которая у меня возникает?»

Если нет прямого доступа к единственной объективной реальности, а есть множество субъективных реальностей, то мы не можем буквально попасть в голову другого человека и посмотреть оттуда, как он видит мир. При этом каждый живёт, ориентируясь на собственное благо, на то, что считает для себя хорошим: стремится к желаемому, реализует то, что считает правильным.

Проблема в том, что представления о благе у всех разные. Поэтому нужна некоторая универсальная мера, которая позволит нам строить отношения не только с точки зрения моего личного блага. Иначе мы будем постоянно попадать в конфликты. Нам нужна более общая идея, относительно которой можно синхронизировать своё поведение.

Кант вводит понятие категорического императива как меры всеобщности моего поведения. Я могу спросить себя: может ли то, что я делаю, стать всеобщим законом? Например, возвращаясь к терапевтическим отношениям: хотел бы я, чтобы после завершения сессии терапевт попросил меня перевезти ему мебель или отвезти куда-то на машине? Скорее всего, нет. Всякий раз, когда хочется нарушить терапевтические границы, полезно спросить себя: хочу ли я, чтобы такую же вещь сделали по отношению ко мне? Хочу ли я, чтобы это стало универсальным правилом?

Это важное измерение, потому что оно позволяет увидеть границу между моим персональным желанием и тем, что возможно в отношениях с другим человеком. Мы не действуем из представления о том, куда клиенту надо двигаться, чтобы он был счастлив. Нам важно обнаруживать себя в интерсубъективных отношениях.

Интерсубъективные отношения не возникают сами собой. Чтобы в них попасть, нужно приложить усилия. Очень часто вместо них возникают отношения нарциссического использования, когда у терапевта есть собственные нарциссические фантазии.

Есть важное негласное правило: профессиональное признание мы получаем не от клиента, а от коллег — в обучении, супервизии, на профессиональных мероприятиях. Терапевтическая идентичность подтверждается коллегами, а не клиентами.

Это существенно, потому что у терапевта может быть нарциссическая фантазия: я должен быть хорошим терапевтом, не должен ошибаться, у меня не должно быть сопротивляющихся клиентов, клиентов, недовольных терапией, или тех, кто уходит. Если эта идея слишком сильна, терапевт начинает — иногда сознательно, но чаще бессознательно — реализовывать её в терапии.

Тогда клиент начинает использоваться для решения личной задачи терапевта. Если я жду, что клиент подтвердит мою профессиональную ценность, будет говорить, что сегодня была прекрасная сессия, лучше прошлой, а следующая станет ещё лучше, и мы будем неотвратимо двигаться к вершинам осознавания, — то я делаю это не для клиента, а для себя.

В супервизии часто видно, как терапевту трудно замечать сопротивление, неудачу, неуспех, медленное продвижение клиента или движение не в ту сторону, которую терапевт считает правильной. Возникает желание клиента подогнать. Но в этот момент, по сути, совершается этическое нарушение: интерсубъективные отношения разрушаются.

Лакан описывает это как две возможные позиции. В крайнем случае терапевт относится к клиенту как к проекции собственных нарциссических амбиций и требует, чтобы клиент шёл туда, куда терапевту нужно его вести, и на каждую интервенцию реагировал восхищением. Конечно, это утрированный пример, но логика именно такая.

Другое измерение связано с желанием. Здесь мы пытаемся понять, кем являемся для клиента. Не я пытаюсь продвинуть клиента куда-то, а мы задаёмся вопросами: зачем он ко мне приходит? Как он меня видит и переживает? Что я делаю, что влияет на происходящее между нами? Насколько то, что я предлагаю, ему подходит?

Когда мы размышляем так, мы переходим в интерсубъективное измерение. Оно предполагает взаимные, но асимметричные отношения. Взаимность заключается в том, что клиент влияет на терапевта, а терапевт что-то берёт из этих отношений, нуждается во внимании, переживает происходящее. Но отношения остаются асимметричными, потому что у терапевта больше ответственности: поддерживать и исследовать процесс, который клиент разворачивает рядом с ним.

У терапевта есть набор процедур, техник и идей, но его задача состоит в том, чтобы поддерживать разворачивающийся процесс клиента. Важно понимать, что наша задача в некотором смысле — не иметь своей задачи относительно жизни клиента. Мы не должны быть заинтересованы в том, каким именно будет его дальнейшая жизнь. Это может звучать цинично, но клиент приходит за помощью, а мы можем гарантировать ему процесс исследования. Что он будет делать с результатами этого исследования — остаётся его ответственностью.

Если мы не ставим перед собой собственных задач относительно клиента, то не привносим в терапевтические отношения свою фигуру, свою программу. Этика в лакановском понимании задаёт вопросы: как клиент меня воспринимает? Что он от меня хочет? Как он меня переживает? Насколько я могу быть здесь полезен? Что я делаю и как влияю на происходящее?

Получается циркулярная логика: я влияю на клиента, клиент влияет на меня, и мы вместе пытаемся что-то формировать. В этом и состоит важное этическое измерение терапевтической работы.

Терапевтические отношения являются символическими. Это значит, что мы не занимаемся непосредственным удовлетворением потребностей клиента, а предлагаем символическое удовлетворение. Если клиент переживает страдание, непосредственным удовлетворением было бы просто убрать его или успокоить клиента. Например, он спрашивает: «Скажи, будет ли у меня в жизни всё хорошо?» — а мы отвечаем: «Да-да, всё будет хорошо, успокойся».

Символическое удовлетворение предполагает, что мы предлагаем клиенту занять позицию исследователя: приглашаем его исследовать, каким образом у него возникает это страдание.

Символические отношения также предполагают, что мы не вступаем с клиентом в двойные отношения. Нельзя использовать клиента для реализации собственных потребностей, поэтому важно понимать, что с нами происходит и чего именно мы хотим от клиента. Если мы вступаем в двойные отношения, объём символического пространства сужается. Например, если я прошу клиента после сессии перевезти ко мне на машине шифер, мы уже вступаем в другие отношения. Они будут препятствовать тому, чтобы затем возвращаться к этому в терапевтической работе.