Желание и наслаждение - по ту и эту сторону принципа удовольствия

Я, наверное, уже начну предварительную часть. Она заключается в том, что тема, конечно, очень сложная. Я даже не знаю, получится ли в моем докладе внести в нее какую-то ясность или мы, наоборот, еще больше запутаемся. Но это, наверное, и неплохо: задача философии психотерапии — задавать вопросы, а не давать ответы. Попробуем поговорить о некоторых вещах и сформировать какие-то ориентиры.

Доклад называется «Желание и наслаждение по ту и другую сторону принципа удовольствия». Чтобы приблизиться к этой теме, нам придется познакомиться с несколькими терминами. Доклад будет выдержан скорее в лакановском ключе, но мы попробуем посмотреть, как лакановские идеи связаны с гештальт-подходом. Потребуется определить удовольствие, наслаждение, желание, а также еще одну важную концепцию, которая пока останется темной лошадкой и появится позже.

Прежде чем начать, я хотел бы обозначить несколько тезисов, которые зададут рельсы для дальнейшего разговора. Первый тезис состоит в том, что, когда в психотерапии мы имеем дело с клиентом, человеком, субъектом, мы имеем в виду субъекта расщепленного. Расщепленный субъект расщеплен между сознательным и бессознательным. Есть бессознательный регистр и регистр сознательного, причем происходящее в сознательном не имеет прямого доступа к бессознательному. О том, что происходит в бессознательном, мы судим по артефактам, возникающим в сознании: по сновидениям, симптомам, повторяющемуся поведению, причиняющему страдания. Доступ к бессознательному всегда идет окольным путем.

Желание, наслаждение и удовольствие действуют на разных этажах психического: какой-то феномен относится к уровню сознательного, какой-то — к бессознательному. Эти феномены двойственны. С одной стороны, они поддерживают разделение между сознательным и бессознательным, не дают этим слоям смешаться, как не смешиваются воды в Атлантическом океане. С другой стороны, они обеспечивают между ними циркуляцию. Благодаря обмену между сознательным и бессознательным в психике формируется своего рода психический Гольфстрим, который позволяет ей работать и позволяет нам ощущать себя живыми.

Теперь попробуем определить принцип удовольствия, понять, как он действует и как появляется. Здесь мы, конечно, будем обращаться к Фрейду. Принцип удовольствия осмыслялся им на разных этапах работы. У Фрейда было несколько теорий влечения, и первая теория предполагает два вида влечения. Первое направлено на объекты окружающего мира: это либидинальное влечение, позволяющее сохранять объем психического возбуждения и инвестировать его в объекты желания. Благодаря этому мы можем желать, влюбляться, участвовать в какой-то деятельности. Другая часть либидо направлена на самого себя, поддерживает состояние нарциссизма и переживание себя: мы тоже инвестируем в собственный образ, в представление о себе.

Количество энергии, направленное на окружающий мир, подчиняется принципу удовольствия. Этот принцип работает гомеостатически: психическая энергия стремится к снижению, разрядке, успокоению. Вся психическая деятельность тяготеет к нирваническому состоянию, в котором я не возбужден, спокоен и не испытываю дискомфорта. Если возникает неудовлетворенность или дефицит, я пытаюсь его компенсировать и вернуться в равновесное состояние. В организме постоянно возникают дефициты, они отклоняют психический маятник от центрального положения, а я стараюсь сделать что-то, чтобы вернуть себя к исходному равновесию. Примерно так действует принцип удовольствия.

Однако возникает вопрос: достаточно ли принципа удовольствия для психического функционирования или нужно что-то еще? Если вернуться к теме доклада, можно предположить, что его недостаточно. В работе «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд говорит о некоторой дополнительной инстанции, необходимой для работы психики.

Говоря об удовольствии, Фрейд выделял два его типа. Первый связан с разрядкой дефицита и возвращением к нирваническому равновесию. Фрейд обозначал его словом Endlust, конечное удовольствие. Оно возникает, когда удовлетворяется неудовлетворенная потребность: хочется есть — я поел и испытал удовольствие от удовлетворения голода; хочется чего-то еще — я это приобретаю.

Но я все равно не могу полностью выразить себя в стремлении к объекту. Когда я чего-то хочу, в самом стремлении и удовлетворении я как будто упускаю нечто важное, снова промахиваюсь. Проще всего описать это на примере любовных отношений. Мы влюбляемся, находя в другом человеке какую-то собственную нехватку и помещая ее в него. Нам кажется, что через связь с другим мы дотянемся до чего-то очень важного, что компенсирует нехватку, залечит сепарационную травму. Но всякий раз мы промахиваемся: пытаемся найти идеальные отношения и понимаем, что их не существует.

В этом есть элемент страдания: я пытаюсь схватить мираж, а он исчезает. Но смысл скорее в самой попытке схватить его — не в том, что я способен обрести идеальные отношения, а в том, что я пробую, действую, снова промахиваюсь, снова испытываю разочарование. И в этом разочаровании есть наслаждение. Идеальные отношения неосуществимы, потому что, если бы они осуществились, наступила бы психическая смерть: мне было бы больше нечего хотеть.

Таким образом, с одной стороны, есть принцип удовольствия как стремление к нирване, пустоте, завершенности и целостности. С другой стороны, есть механизм, говорящий, что полной целостности достичь невозможно. Мы всегда будем неудовлетворены и расщеплены, всегда будем понимать о себе меньше, чем мы есть. Мы можем стремиться к целостности, но не сможем ее достичь. Здесь начинает работать вторая инстанция — влечение смерти. Это важная концепция, которая не позволяет психическому аппарату схлопнуться и дает нам возможность продолжать действовать, хотя мы никогда не будем окончательно удовлетворены этими действиями. Картина немного пессимистическая, но только на первый взгляд.

Если наслаждение — это удовольствие, сопряженное со страданием, то где его можно заметить в клинике? Например, в работе с зависимыми клиентами. Человек идет играть в игровые автоматы, ставит ставку, выигрывает сто рублей, удовлетворяется: «Классно, сто рублей», — и идет домой спать. Это удовольствие. Но если после выигрыша он думает: «Дальше я могу выиграть еще сто, а может быть, и пятьсот рублей», — он начинает делать новые ставки и в итоге проигрывает квартиру. Здесь проявляется наслаждение: запредельное удовольствие, связанное со страданием. В таком переживании я теряю над собой власть и контроль.

Удовольствие укладывается в рамки сознательной активности, в то, что я способен контролировать. Наслаждение же перехватывает власть: мной словно кто-то говорит, кто-то мной управляет. В любой зависимости мы сталкиваемся с ощущением, что есть нечто большее, что несет нас туда, чему невозможно сопротивляться. Это нечто может разрушить и разрушает жизнь, однако мы испытываем от него парадоксальное наслаждение.

Наслаждение часто возникает в первертных практиках. Его можно понимать как попытку отрицать кастрацию, вернуться к очень примитивным способам получения удовольствия. Перверсия — это отрицание ограничений, а наслаждение — удовольствие, не имеющее предела. С одной стороны, перверты испытывают наслаждение, а с другой — пытаются установить ему границу, потому что наслаждение затапливает и уничтожает.

По сути, наслаждение — это попытка вернуться в потерянный рай, к отношениям с первичным материнским объектом, где нет меня, нет психики, а есть мать как среда, удовлетворяющая мои желания. В ходе психического развития символическая кастрация, фаллос, накладывает предел на наслаждение. Она говорит: наслаждаться так, как раньше, уже нельзя; можно удовлетворяться, получать некоторое удовольствие, испытывать прибавочное наслаждение от собственной неудовлетворенности, но вернуться к прежнему способу наслаждения невозможно.

Когда мы говорим о наслаждении в клинике, речь идет о способах преодолеть это ограничение, преодолеть закон, вернуться в дообъектное состояние. Можно сказать, что в симптоме клиент испытывает наслаждение. Симптом одновременно является попыткой удовлетворить какую-то потребность и не удовлетворять ее: это удовлетворение, но кривое. Невротические симптомы устойчивы к терапии именно потому, что в них есть наслаждение, переживание того, что нечто большее, чем я, мной управляет. Не я управляю удовольствием — нечто толкает меня к нему.

Возникает вопрос: как соотнести утверждение о недостижимости целостности с гештальт-терапией, где речь идет о фигуре и фоне, о завершенном гештальте? Я не уверен, что смог окончательно преодолеть это противоречие. Когда мы говорим о гештальте, мы действительно можем достигать целостности в его рамках. Но сам гештальт каким-то образом формируется, и то, как он формируется, указывает на нашу расщепленность.

Если говорить лакановскими словами, гештальт существует в воображаемом регистре: я вижу мир таким, каким я его вижу. Но то, каким образом я вижу этот мир и как у меня формируется гештальт, относится к символическому регистру — к бессознательным координатам, в соответствии с которыми этот гештальт выстраивается. В этом смысле на воображаемом уровне мы целостны. Но если мы признаем существование бессознательного, то выпадаем в расщепленность.

Здесь уже пора вводить бессознательное, потому что кто-то ведь вытесняется из пространства младенчества. Если бессознательного нет, то возникает вопрос: кто и куда вытесняется, что именно вытесняется?

Теперь несколько слов о влечении смерти — это очень важная для нас концепция. Влечение смерти находится по ту сторону принципа удовольствия. Оно уравновешивает принцип удовольствия и не позволяет нам замкнуться в воображаемом регистре. Потому что если я удовлетворил все свои потребности, закрыл все свои гештальты, то остается только лечь и умереть. К счастью, мы не можем удовлетворить все потребности и закрыть все гештальты. Почему? Потому что есть влечение смерти.

Хочется немного реабилитировать влечение смерти. Часто оно звучит исключительно негативно: влечение жизни — это хорошо, а влечение смерти — что-то ужасное и разрушающее. Это правда, но только часть правды. Влечение смерти становится негативным, когда влечение не связывается на объекте. Оно становится разрушительным тогда, когда я не могу контейнировать и символизировать разочарование от того, что моя потребность не удовлетворяется.

Мы часто сталкиваемся с разочарованиями. Если мы живем в невротическом регистре, то обучаемся как-то их контейнировать, успокаивать себя, объяснять происходящее, придавать ему смысл. Потеря объекта или фантазии об идеальном мире так или иначе переживается: мне больно, но я могу себя успокоить. Это, конечно, невротическое достижение.

Если мы говорим, например, о клиенте с зависимостью, то разочарование от невозможности удовлетворить важную потребность, сохранить нечто ценное или от потери чего-то очень важного может запускать влечение смерти в его негативной форме. Тогда оно проявляется как попытка что-то разрушить. Человек не соглашается с чем-то и разрушает ситуацию, отношения. В гештальт-подходе это описывается как негативная агрессия: мне нужно разрушить то, с чем я не могу справиться и совладать. Не нравится мне нечто — я буду это разрушать. Нет человека, нет ситуации — нет и проблемы.

Еще одна форма негативного влечения смерти — атака на мышление, когда я атакую собственную фантазматическую и символическую жизнь. Если нечто для меня невыносимо, мне нужно атаковать собственное мышление: если нет мышления, то нет отношения к происходящему, а значит, нет и страдания.

Тогда мы наблюдаем клиентов с очень бедным внутренним миром. Иногда это называют оператуарным состоянием: у человека конкретное мышление, нет фантазии, не снятся сны, ему мало что интересно. Мы сидим, разговариваем с таким человеком — и нам скучно, мы засыпаем. У него нет этой галлюцинаторной творческой активности, благодаря которой психика работает и что-то творчески рождает.

Третья форма негативного влечения смерти — нарциссическое использование партнера. Мы не признаем разницу между двумя субъектами, потому что близость и эта разница — очень сложная история. Если же относиться к другому как к собственной нарциссической проекции, становится проще: можно использовать другого человека, не замечать его, игнорировать. Так мы отрицаем различие между двумя субъектами и избавляем себя от разочарования.

Все эти формы — разрушение ситуации, атака на мышление и отрицание различий между субъектами — действительно существуют. Но они возникают, когда у клиента недостаточно невротической оснастки, чтобы справиться со сложными переживаниями. Тогда включается негативное влечение смерти, которое разрушает психику, мышление, способность к творчеству. Творчество начинает переживаться как нечто опасное и угрожающее.

Теперь несколько слов о позитивном влечении смерти. Фрейд разрабатывал эту концепцию после Первой мировой войны. Он много работал с людьми, пережившими тяжелые обстоятельства и страдавшими от травматических сновидений: повторяющихся снов, в которых они снова участвовали в боевых действиях.

Фрейд обратил внимание, что травматические сновидения повторяются, когда психика не может переработать травматическое событие. Либо я его перерабатываю, и тогда формируется воспоминание: как говорил Саша Баховяков, событие становится частью биографии. Либо я не могу переработать и символизировать травму, и тогда она повторяется — но повторяется именно для того, чтобы я получил возможность ее переработать. В этом гениальность Фрейда: на основании частного события он сделал вывод о глобальном механизме.

Мы снова и снова пытаемся доделать работу, ответить на вопрос, кто мы и в чем состоит наше желание. Полностью удовлетворить его мы не можем, но пытаемся понять, в чем оно.

Лакановская концепция относится к символическому уровню, где человек уже научается мыслить, тогда как гештальт-терапия в большей степени работает на потребностном уровне и опирается на биологическую модель. Попытка ассимилировать лакановские идеи в гештальт-подходе может выглядеть как движение от верхнего уровня к основанию, которое еще требует прояснения и более точного приземления в гештальт-терапии.

Атака на мышление — лишь одна из трех форм, о которых шла речь. Либо я разрушаю ситуацию, либо атакую мышление, либо игнорирую различия между субъектами. Когда я делаю партнера своей нарциссической проекцией, я сильно облегчаю себе жизнь: мне не нужно сталкиваться с разочарованием. Это уже больше посткляйнианский взгляд на проблему влечения смерти.

Получаются две истории. С одной стороны, благодаря влечению смерти мы вообще можем развиваться, не схлопываться, трансгрессировать за пределы того, что у нас уже есть, за пределы нашего представления о себе. Собственно, тогда и появляется возможность психотерапии. С другой стороны, влечение смерти может убивать способность к творчеству и к жизни — но это происходит тогда, когда есть достаточно большие сложности в прохождении сепарационных динамик. Как правило, это возникает у пограничных клиентов. Чаще всего влечение смерти действует со стороны жизни.

Если вам интересна эта тема, у меня есть телеграм-канал «Ничего нет». Там есть текст, в котором я попытался описать влечение смерти, а также будут появляться другие материалы. Это аналитическое измерение, попытка интеграции возможностей гештальт-подхода с психоаналитической теорией.