Эмоциональная зависимость и лакановский психоанализ

Наверное, скажу пару слов о себе. По базовому образованию я врач, психотерапевт; по профессиональной идентификации — гештальтерапевт. При этом я получал образование и в психоаналитическом направлении, учился в Высшей школе экономики. У меня есть некоторое знакомство с французской психоаналитической мыслью, я интересуюсь лакановским анализом, реляционным психоанализом.

Тема эмоциональной зависимости представляется мне очень любопытной, потому что она касается отношений. Мы все вступаем в отношения: с друзьями, коллегами, партнёрами, клиентами. Поэтому зависимый паттерн довольно часто проявляется в самых разных отношениях.

Если мы говорим об эмоциональной зависимости, то имеем в виду отношения, возникающие между мной и кем-то ещё. Я хотел бы начать с разговора о себе: о статусе Я как субъекта, о том, как Я вообще появляется. Затем — о том, как появляется другой, отдельный, инаковый, отличный от меня субъект; какие отношения возникают между мной и другим; каким образом и при помощи каких регистров психического, уже в лакановской логике, эти отношения регулируются. Наконец, попробуем понять, чем эмоциональная зависимость на этом уровне отличается от условно здоровых отношений. Будем предполагать, что такие отношения всё-таки существуют.

Почему здесь важна лакановская оптика? Мысль Лакана очень специфична и заметно отличается от основных течений психоанализа, но при этом она важна для нас тем, что исследует измерение интерсубъективности. Насколько я знаю, Лакан никогда не употреблял самого слова «интерсубъективность», однако его идеи во многом посвящены именно этому.

Интерсубъективность — это то, что обеспечивает связь между мной и другим человеком. Более того, она позволяет существовать мне как субъекту, другому как субъекту и делает возможным то, что происходит между нами. Логика Лакана может быть выражена в нескольких известных тезисах. Первый: бессознательное структурировано как язык. Второй: желание принадлежит другому.

Если бессознательное структурировано как язык, то в основе нашей психики уже лежит обращённость к другому. Мы обращаемся к нему, пытаемся вступить с ним в отношения, получить от него то, что нам необходимо. А фраза о том, что желание принадлежит другому, говорит о том, что в самой глубине нашей интимности, субъективности так или иначе присутствует другой. Получается, что другой уже находится где-то внутри меня. Я определяюсь другим и всё время нахожусь в бесконечно повторяющемся обращении к нему. В этом и заключается лакановская идея интерсубъективности и связи между нами.

Если есть отношения, если есть Я и другой, важно исследовать, каким образом они появляются. Здесь я хотел бы сделать шаг в сторону феноменологии. Возможно, он не вполне очевиден, но позже станет понятно, почему он важен. Как ни странно, идея и логика феноменологического исследования близки развитию психоаналитической, в том числе лакановской, мысли. То, о чём говорят феноменологи, во многом похоже на то, что Лакан имеет в виду, говоря о регистрах психического аппарата.

Коротко обозначу поле, на котором разворачивается логика появления меня и другого, — некоторые этапы феноменологического исследования. Первый этап заключается в том, что нам нужно сделать шаг назад от эксплицитного, явного, данного нам в ощущениях содержания психики к чему-то внутреннему, тайному, имплицитному, бессознательному. Иными словами, обнаружить изнанку того, что уже происходит: того, что мы делаем, в чём участвуем, откуда разворачивается наша интенция. Мы обнаруживаем, что за явным есть нечто неявное.

Далее мы переходим ко второму этапу. Недостаточно обнаружить что-то внутреннее; важно понять смысловой компонент этого имплицитного уровня. Нужно исследовать логику, смысл, некоторые символические рельсы, если обращаться к лакановской риторике, по которым движется содержимое нашего психического аппарата.

Есть и третий, довольно сложный, но важный для нас этап. За исследованием логики имплицитного содержания мы пытаемся обнаружить акт сознания, в котором это содержание существует. Если переводить это на психоаналитический язык, можно воспользоваться идеей реляционного психоанализа о множественных состояниях самости, различных Self-состояниях.

Эта идея особенно важна, когда мы имеем дело с зависимым поведением. Мы понимаем, что внутри клиента, помимо нормативной субличности, нормативного Self-состояния, одновременно существует зависимая субличность — другое психическое состояние, другое состояние сознания. Оно может характеризоваться совершенно иным протеканием психических процессов, нарушением ментализации, склонностью переживать интенсивные аффективные состояния. Нам важно обнаруживать и исследовать это состояние, а затем подниматься от скрытого содержания к явному.

Получается, что феноменология утверждает: явный уровень, воспринимаемый нами как самоочевидный и данный в естественной установке сознания, нуждается в постоянной деконструкции, чтобы обнаружить более фундаментальный источник. Этот более глубокий уровень феноменология называет трансцендентальным субъектом.

Трансцендентальный субъект — это некоторая точка, из которой можно наблюдать разнообразные психические феномены, возникающие перед внутренним взором, но не отождествляться с ними. Это позиция наблюдателя, который наблюдает за тем, что происходит в психике. Такая идея, конечно, напоминает буддийские представления о природе ума как зеркале, которое не меняет своих свойств, отражая нечто.

Итак, где-то глубоко внутри есть интересная точка, называемая трансцендентальным субъектом. Этот субъект конструирует вокруг некоторую субъективную реальность. Тогда возникает вопрос: каким образом в этом мире появляется другой?

В первой теории интерсубъективности другой появляется исключительно в виде воображаемого регистра. Пока просто введём это слово, а затем будем описывать воображаемый регистр с позиции лакановской логики.

Вторая теория интерсубъективности особенно важна, потому что Гуссерль пришёл к ней уже в конце своего творческого пути. Она очень амбициозна, поскольку пытается изменить бытийный статус другого. Для этого нужно сделать ещё один шаг назад — даже не к трансцендентальному субъекту, а несколько дальше, к уникальному состоянию, предшествующему доэгоическому уровню. Это состояние, в котором ещё нет разделения на Я и другого, на моё и чужое.

Гуссерль называл его первичным состоянием потока. Получается, что это первичное состояние, из которого затем появляюсь Я, уже несёт в себе отпечаток другого. Другой присутствует как возможность появления моей собственной психики.

Здесь обнаруживаются два важных направления. С одной стороны, другой конституируется мной: я проецирую в него определённые фантазии, идеи, ожидания, связанные с моими бессознательными процессами. С другой стороны, другой точно так же конституирует меня — я бы сказал, на более глубоком символическом уровне. Поэтому процесс конструирования оказывается взаимообусловленным.

Можно вспомнить знаменитую гравюру Эшера, где две руки рисуют друг друга и как будто возникают одна из другой. Для нас как для психотерапевтов важны оба процесса. Важно понимать, что мы что-то вкладываем в другого и другой появляется под нашим взглядом. Но то, что именно мы вложим в другого, в свою очередь зависит от него. Получается такая замкнутая система.

Регистр реального подробно разбирать не будем: это очень сложная конструкция, и пока она не очень хорошо монтируется в нашу тему. Мы коснёмся двух регистров — воображаемого и символического. Если будет нужно, я коротко скажу, что такое реальное.

Идея первичного состояния потока состоит в том, что Гуссерль говорит о состоянии недвойственности, в котором ещё нет разделения на субъект и объект. В этом состоянии другой присутствует как некоторая возможность. Я затем могу обнаружить другого в реальном мире только потому, что он уже дан мне как возможность, как способность его сконструировать.

Я, конечно, конструирую другого человека, но сама эта возможность, этот жёлоб, по которому движется психическая мысль, задан из первичного состояния потока. Я не помню, как именно это называется у Гуссерля: возможно, базовое Я или основное Я. Там довольно сложная идея, и я скорее пытался передать её логику.

Теперь перейдём к лакановским регистрам. У Лакана была несколько иная концепция психического, чем у Фрейда. Несмотря на то что своё учение Лакан обозначал формулой «назад к Фрейду», его представление о психике сильно отличается от фрейдовского. Лакан не рассматривает психику как состоящую из известных конструкций Ego, Super-Ego и Id. Он говорит, что психика состоит из трёх регистров: воображаемого, символического и реального.

Сразу скажу, что реальное не имеет отношения к реальности. Напротив, это то, что максимально далеко от реальности. Эти регистры существуют одновременно и напоминают три пересекающихся кольца: в точке их пересечения возникает нечто общее.

Если говорить феноменологическим языком, то регистр явного, очевидного, данного нам в ощущениях, эксплицитного, данного в рамках естественной установки сознания, — то есть измерение эмпирического опыта и содержания психики — Лакан относит к регистру воображаемого. В буддийской коннотации воображаемое можно назвать иллюзорным: оно не обладает самостоятельной природой, а скорее является импликацией более глубокого, фундаментального уровня бытия или процесса — бессознательного процесса.

Лакан также описывает воображаемое как регистр законченных, отдельных, конечных и ограниченных смыслов. Есть интересная формула: смысл предложения возникает в его конце. Когда я ставлю точку, восклицательный знак, произношу финальное означающее — например, говорю: «Я тебя люблю» или «Я тебя ненавижу», — смысл фиксируется и приобретает самостоятельное значение. Воображаемый регистр — это пространство таких конечных смыслов.

Но в психоаналитической и психотерапевтической работе важно понимать, что возникающее на воображаемом уровне ценно настолько, насколько из него можно сделать выводы о пространстве, из которого этот смысл появляется. То, что говорит клиент, — это манифестное представление, законченное смысловое образование. Поэтому важно не считать воображаемый регистр единственным существующим уровнем: за ним есть другая история, другие уровни и другие регистры.

У Лакана воображаемый регистр концептуализируется в связи с одной из его фундаментальных идей — теорией зеркала. Это любопытная стадия психического развития, на которой у ребёнка появляется ощущение собственного «я», переживание самости, возникает репрезентация Self. Ребёнок смотрит в зеркало, сначала видит какое-то непонятное существо, а затем, проходя стадию зеркала, идентифицируется с отражением, принимает этот образ на себя.

Лакан подчёркивает мировоззренческое значение этой стадии. Образ, который я принимаю на себя и с которым идентифицируюсь, носит отчуждающий характер: он не принадлежит мне, приходит извне, как взгляд другого. Моя идентификация не произвольна: с одной стороны, я идентифицируюсь с отчуждённым образом, с другой — с тем образом, который одобрен родительскими и опекающими фигурами.

В этом заключается почти кафкианский драматизм. Воображаемый регистр позволяет мне ответить на вопрос: «Кто я?» Но в этом ответе мало правды, потому что он приходит от другого и, как говорит Лакан, мало соответствует моей природе, моим более глубоким идентификациям. Поэтому воображаемый регистр нуждается в постоянной пересборке и деконструкции: его необходимо сопоставлять с тем, насколько он актуален и соответствует моему теперешнему состоянию.

Воображаемый регистр позволяет ответить не только на вопрос «Кто я?», но и на вопрос «Кто передо мной?». Когда я пытаюсь понять другого человека, я также нахожусь на воображаемом уровне: это уровень проекций, ожиданий и потребностей, которые я проецирую на пустой экран другого. В этом смысле Лакан говорит важную вещь: напрямую встретиться с другим мы не можем, мы всегда встречаемся через фантазийный, воображаемый регистр.

Отсюда возникает знаменитая фраза Лакана о том, что сексуальных отношений не существует. Она означает, что мы не можем взаимодействовать друг с другом напрямую: мы всегда смотрим друг на друга через воображаемую конструкцию, через воображаемую линзу. И не вполне понятно, насколько то, что мы видим, относится к другому человеку как таковому.

Важно понять, откуда возникает воображаемый регистр. Он появляется в результате существенного психического процесса, возникающего в ответ на травму развития, на сепарацию, то есть потерю отношения с первичным опекающим объектом. В какой-то момент ребёнок теряет связь с материнским объектом, и для компенсации этой потери запускается динамический процесс, в результате которого возникают воображаемый и символический регистры. Лакан концептуализирует этот процесс как эдипальный конфликт.

Лакан рассматривает эдипальный конфликт не как событие, локализованное в возрасте четырёх-пяти лет, как это предполагает традиционное понимание. Для него это общий процесс, который начинается с сепарации и завершается непосредственным вхождением в невротическую эдипальную стадию развития. Именно через этот процесс становится понятнее, каким образом возникают регистры.

Воображаемый регистр возникает в ответ на необходимость преодолеть сепарационную травму. Для сепарации-индивидуации, то есть для того, чтобы сначала отделиться от материнского объекта, а затем сформировать внутри себя опору и набор психических функций, с помощью которых можно самостоятельно регулировать своё психическое состояние, младенцу необходим особый инструмент. С его помощью он сможет, с одной стороны, формировать Я-репрезентации, а с другой — помещать внутрь себя психические функции другого. Таким инструментом Лакан считает речь, язык, процесс говорения.

Здесь сразу возникает несколько сложностей. Первая связана с тем, что непосредственный контакт с матерью, состояние слияния и переживание наслаждения Лакан называет реальным. Это нечто существующее до семантического уровня, до возможности что-либо концептуализировать; чистое присутствие, которое нельзя символизировать, которое ускользает от символизации. В этом состоянии нет границ между мной и другим.

Когда ребёнок пытается заменить живое переживание присутствия и слияния с материнским объектом словом — особенно в момент, когда мать уходит, — возникает сложность. С одной стороны, слово, репрезентация снижает интенсивность аффекта; с другой — отчуждает субъекта от самого бытия. Словом никогда нельзя выразить полный смысл: всегда что-то ускользает, репрезентация не может отразить весь объём материала, который нуждается в передаче.

В этом состоит первая трагедия речи. Когда я пытаюсь что-то сказать, я никогда не могу полностью выразить то, что хочу выразить: возможности языка крайне ограниченны. Здесь появляется важная для Лакана идея расщеплённого субъекта: объём того, что я хочу сказать, гораздо больше того, что я могу сказать.

Вторая сложность связана с адресатом. Когда я пытаюсь кому-то что-то сказать, этот другой, к которому я обращаюсь, тоже появляется на воображаемом уровне. Я не знаю того, кому хочу что-то сказать: я вижу в другом нечто, являющееся результатом моих фантазий и проекций. Мы обращаемся к воображаемому другому, к набору собственных проекций, и никогда до конца не понимаем, кто на самом деле является нашим адресатом.

На первом такте эдипального конфликта мать как будто уходит от ребёнка. Ребёнок обнаруживает выход из слияния, к которому он не был готов, обнаруживает неполноту собственного бытия в тот момент, когда материнская функция перестаёт для него работать и мать оказывается не способной удовлетворить его потребности.

При этом ребёнок не просто понимает, что мать куда-то уходит. В логике Лакана он понимает, что мать тоже является желающим существом: она перестаёт быть всемогущей, целостной и полноценной, у неё тоже есть некоторая нехватка. И эту нехватку ребёнок не способен компенсировать. Тогда он предполагает, что мать нуждается в чём-то большем, чем он сам, и уходит к объекту, у которого есть нечто, чего нет у ребёнка.

Далее ребёнок как будто понимает, что материнская любовь, в которой он так сильно нуждается и без которой на этом этапе не может существовать, может быть лишь отражением, бледной тенью влечения или желания, которое мать испытывает по отношению к тому, что есть у другого объекта, к которому она уходит. Если немного забежать вперёд, можно сказать, что мать уходит к фаллосу. Однако фаллос у Лакана не является физическим органом и не равен пенису: это символическая история.

На первом этапе ребёнок приходит к мысли: «Я не то, чего хочет мать; мать хочет чего-то большего». На втором этапе у него остаётся как будто единственная возможность: попытаться угадать, что нужно матери, куда она уходит, и стать объектом её желания. Ребёнок пытается идентифицироваться с тем, чем мать могла бы удовлетвориться.

В стремлении угадать, чего хочет мать, ребёнок готов отказываться от собственных желаний. Связь оказывается важнее, чем ощущение себя и переживание себя как отдельного субъекта. Эту историю отчуждения своих желаний ради удержания нужного партнёра можно увидеть в феномене эмоциональной зависимости.

Если человек обнаруживает себя как зависимого клиента, он может думать: «Я могу подождать со своими желаниями, инвестировать в другого, пытаться угадать, что ему нужно, стать объектом его желания, давать ему то, что необходимо, в надежде, что когда-нибудь он обратит на меня внимание и даст что-то мне». Тогда человек как будто приходит к себе, к идентификации со своими желаниями, через другого.

Проблема эмоциональной зависимости заключается в том, что этого следующего этапа не возникает. Зависимый клиент инвестирует в другого и надеется получить что-то взамен, надеется, что когда-нибудь другой обратит на него взгляд и даст необходимое. Но этого не происходит. Кроме того, зависимый клиент не может разочароваться в этом процессе и потерять надежду: он не может сказать, что уже достаточно всё отдал, напитывал и инвестировал другого, и спросить, когда же получит что-то в ответ.

Почему? Ответ здесь довольно очевиден: на втором такте эдипального конфликта существуют диадные отношения. В этой логике ещё нет третьего человека: есть только мать как уникальный объект, только она может удовлетворить меня, дать мне необходимое. Идея о том, что эту потребность может удовлетворить кто-то ещё, даже не возникает.

Эта риторика часто слышится в ситуации эмоциональной зависимости. Клиент приходит и говорит: «Как я могу отказаться от этого прекрасного человека?» — прекрасного, конечно, в кавычках. «Ведь тогда я останусь совсем один; я никогда не вступлю в отношения, никогда не буду счастлив. Только от этого человека я могу что-то получать».

Возникает двойная ловушка. С одной стороны, я пытаюсь сделать что-то хорошее для себя через другого: вкладываю в него все свои фантазии, ожидания, самые тайные чаяния. Лакан называет это объектом маленькое «а», объектом причины желания: я вкладываю в другого всё самое сокровенное, храню, грубо говоря, все яйца в одной корзине — и совершенно невозможно от этого другого отойти.

Проблема эмоциональной зависимости ещё и в том, что сепарационный процесс оказывается невозможен. Я продолжаю держаться за что-то, даже несмотря на то, что это доставляет страдания. Как будто плохая связь лучше, чем её отсутствие, потому что отсутствие связи возвращает меня к переживанию хаоса, потери собственной жизни.

Поэтому эмоциональную зависимость интересно рассматривать через оптику не очень удачного прохождения эдипального конфликта, когда задаётся особенность построения отношений: я могу находиться только в диадных отношениях.

Здесь можно сделать небольшой шаг в сторону. Лакан интересно концептуализирует неврозы: он говорит о двух типах невротиков — истерическом и обсессивном. Истерический и обсессивный невротики по-разному пытаются компенсировать сепарационную травму.

Истерический субъект, или истерический невротик, пытается стать для другого объектом его желания. По сути, он предлагает себя другому, приносит свою жизнь на алтарь другого человека, стремится стать тем, в чём другой нуждается, и тем самым компенсировать его нехватку. При этом задача невротика состоит в том, чтобы другой никогда не был удовлетворён: я, конечно, буду объектом твоего желания, но сделаю так, чтобы ты никогда не мог мной удовлетвориться.

Если другой будет удовлетворён, я перестану быть исключительным объектом желания, на который направлен его взгляд. Логика здесь такая: приманивать и убегать, приманивать и убегать — чтобы на меня всё время смотрели. Это попытка поддерживать диадные отношения: не дай бог ты посмотришь на что-то или на кого-то ещё. То есть давать, но всё время оставлять дефицит, зазор, чтобы второй возвращался.

Третий такт как раз начинается с запрета на непосредственную идентификацию. Это этап, на котором приходит отец и, условно, метафорически говорит: нельзя быть фаллосом для матери. Быть фаллосом для матери — значит быть объектом её желания. Отцовская фигура говорит: нельзя быть фаллосом для матери, но можно иметь фаллос, как у отца.

Чтобы приобрести отцовский фаллос, нужно пройти процедуру, которую Лакан называет символической кастрацией. Символическая кастрация — это невозможность прямого обладания предметом, вещью. Мы можем обладать только некоторым символом, но не самой вещью.

Это важная история, потому что в эмоционально зависимых отношениях один партнёр стремится обладать другим как своей вещью, как продолжением собственной психики. Встреча с другим должна происходить на территории символического: я пытаюсь что-то о нём понять, приглашаю его к формированию некоторой третьей позиции. У меня есть представление о партнёре, партнёр вкладывает в этот смысл что-то своё, и мы совместными усилиями создаём некоторую конструкцию.

Я понимаю, что этот символ, моё представление о партнёре, нуждается в постоянной коррекции. Каждый день я должен что-то передумывать, менять свой символ. Это большая и сложная работа: понимать, что мой партнёр не является моей воображаемой проекцией. Я могу только догадываться о том, чего он желает, но никогда не буду знать этого наверняка.

Третий этап эдипального конфликта задаёт несколько важных вещей. Во-первых, он переводит нас в логику желания и создаёт отдельного от меня субъекта. Во-вторых, снимает с меня требование быть для другого носителем определённых качеств. Тогда мне уже не нужно идентифицироваться с набором качеств, который, как мне кажется, даст надёжные и хорошие отношения. Я могу свободнее идентифицироваться, могу быть разным.

На этом этапе приобретается хорошо переваренная способность быть в чём-то виноватым и компенсировать вину путём договора. В отношениях появляется достаточно много свободы. В состоянии эмоциональной зависимости этого этапа перехода от непосредственного обладания к символическому обладанию не происходит.

Я вспоминал в связи с этим некоторые литературные произведения. Например, «Коллекционер» Джона Фаулза: человек похищает молодую девушку и пытается в себя её влюбить. Это хорошая иллюстрация попытки непосредственного обладания. В каком-то смысле это удобно: затащил человека в подвал — вот он сидит у тебя, никуда не денется, можно строить с ним отношения.

Достижение третьего такта Эдипа, или невротической стадии, конечно, очень сложно. Нам приходится всё время угадывать, чего хочет другой, понимая, что мы можем промахнуться, не угадать, что невозможно угадать всю полноту значения. Это похоже на вхождение в депрессивную фазу: мы понимаем, что нужно сделать шаг по направлению к другому, но никогда не уверены, что встретим под ногами какую-то опору. В таком сложном, подвешенном состоянии приходится находиться постоянно.

Если вернуться к теме регистров, символический регистр связывает меня и другого диалектикой желания. Чтобы получить то, что мне необходимо, мне сначала нужно попробовать понять, как другой представлен в моей голове, как он появляется, чего желает. Нужно попытаться угадать, встать на место причины его желания. При этом мы понимаем, что этот танец, эта попытка угадать желание другого никогда не может быть закончена.

На символическом уровне любое наше понимание другого относится к воображаемому уровню. Воображаемый уровень — это всегда неполнота смысла. Если мы что-то поняли про другого, то на следующее утро, говоря несколько утрированно, важно отнестись к этому критично. Воображаемый уровень нужно всё время пересобирать. Это даёт большую свободу и богатство отношений.

Символический уровень предполагает, что другой неуловим, что он всегда будет от нас ускользать. Мы всё равно никогда до конца не поймём, кто он, чего хочет от нас и чего мы хотим от него. И этот танец нужно поддерживать.

Здесь важно ещё посмотреть на соотношение воображаемого и символического регистров через лакановские концепции идеального Я и Я-идеала. Идеальное Я относится только к воображаемому регистру. Это нарциссическая конструкция, некоторый воображаемый гештальт, который я накладываю на другого человека. Эта конструкция пленяет меня обещанием ложной целостности.

Идеальное Я, грубо говоря, — это внутренний компас, который меня направляет и увлекает. С большой натяжкой можно сказать, что оно является проекцией объекта маленькое «а», объекта причины желания. Объект маленькое «а» — это след наслаждения, которое ребёнок получает в контакте с матерью, следы, остающиеся в теле.

Как говорил Фрейд, в окружающем мире, в объективной реальности, мы находим только то, что уже есть в нашей психике. Другой занимает место, уготованное бессознательными фантазиями. У Жижека есть фраза, в которой он несколько переиначивает Лакана: любовь — это процесс, в ходе которого другой занимает место, уготованное бессознательными фантазиями.

Другой занимает место объекта, который дарует мне надежду на обретение потерянного наслаждения, утраченного с началом сепарационного процесса. Маленький другой в каком-то смысле остаётся внутри. И тогда мы проецируем объект маленькое «а» на другого человека, наделяем его качествами идеального Я и стремимся идентифицироваться с этой воображаемой конструкцией, надеясь, что она даст успокоение и желаемую, но невозможную целостность.

Я-идеал у Лакана — более фундаментальное понятие, потому что он существует на символическом уровне. Я-идеал — это возможность впечатляться другим человеком, меняться под его влиянием, перестраивать свою субъективность в контакте с ним. Это готовность быть впечатлённым другим.

Если перейти в поле гештальта, то в гештальт-подходе есть теория диалога, и в ней важна готовность быть впечатлённым другим, коммитмент к диалогу, вверение себя интерсубъективному процессу, в котором я тоже могу меняться. Когда Лакан говорит о Я-идеале, он описывает именно это: вступая в отношения, я не только требую от другого соответствия идеальному Я, но и предполагаю, что сам могу меняться в этих отношениях.

Я могу меняться в направлении, о котором пока ничего не знаю. Я предполагаю, что отношения могут изменить меня так, как я не способен контролировать и предсказать. Возможно, другой может отвести меня туда, что покажется мне непонятным, странным, непредсказуемым, разрушающим или травмирующим. Эта открытость Я-идеалу важна, потому что подводит нас к гуссерлевской идее: мы не только требуем чего-то от другого и пытаемся его угадать, но и сами определяемся его влиянием.

Идеальное Я и Я-идеал формируются одновременно и, по идее, должны быть одновременно хорошо развиты. Одна из ключевых идей состоит в том, что при эмоциональной зависимости Я-идеал развит недостаточно. Движение к другому оказывается дорогой с односторонним движением: я требую, чтобы другой удовлетворял меня, был идеальным объектом, который гарантирует переживание целостности. Но я не готов меняться и отдаваться интерсубъективному процессу, в котором сам могу оказаться изменённым в неизвестную для себя сторону.

Тогда я выпадаю из символического регистра, в котором влияю на другого, а другой влияет на меня, и пытаюсь остаться в рамках воображаемого процесса. Находясь в воображаемом регистре, я плохо понимаю адресата своих желаний, потому что не могу до конца выразить себя. Я ничего не знаю о другом человеке, поскольку другой оказывается моей нарциссической конструкцией.

Эту разницу между мной и другим необходимо преодолевать. Когда мы обращаемся к другому как к месту, в котором фокусируются наши фантазии, мы предполагаем, что он находится именно там, где его обнаруживают наши фантазии. Но ответ другого может прийти с другой сцены — с того места, где мы о другом ничего не знаем. Поэтому всё время приходится пытаться что-то угадать, понять.

Если рассматривать эмоциональную зависимость с позиции лакановского психоанализа, можно сказать, что она возникает как своеобразная остановка развития, задержка на втором такте эдипального конфликта, о котором мы говорили. Зависимая проблематика отражает пограничную логику требования, а не невротическую логику желания.

К другому можно относиться как к воображаемой нарциссической конструкции и требовать от него непосредственного, чёткого удовлетворения своих потребностей. А можно пойти по более сложному пути: признать неуловимый характер чужой субъективности, согласиться с необходимостью продолжать угадывать желания партнёра, терпеть неудачу или случайно попадать в цель, оставаться в неопределённости и быть открытым влиянию другого на себя.

Эмоционально зависимые клиенты приходят в терапию и декларативно хотят близости. Но близость предполагает переживание уязвимости перед другим человеком: я иду к другому и не понимаю, что там будет, но готов признать его влияние. Эмоциональная зависимость, напротив, предполагает контроль, структуру, чёткие воображаемые идентификации: «Ты такой, я такая». Это набор воображаемых ролей, которые мы разыгрываем. Там может быть много драйва, и его действительно много, но нет возможности переживать близость как уязвимость перед другим человеком.

На мой взгляд, эмоциональная зависимость строится вокруг отрицания влияния другого на меня. Я не только могу накладывать на партнёра воображаемый образ и чего-то от него требовать, но и сам формируюсь партнёром и нашими отношениями — причём в направлении, которое выходит за пределы моих воображаемых представлений о себе. Если допустить это измерение, отношения становятся развивающими: я могу получить от другого дар, который изменит моё собственное представление о себе. Возможно, это самое главное, что другой человек может дать нам в отношениях.

Концепция самодостаточности мне не очень нравится. Самодостаточный человек — это как будто тот, кому другой вообще не нужен. Я скорее думаю так: я могу стать самодостаточным, но не хочу становиться самодостаточным.

В терапии с клиентом, который не в состоянии ни давать, ни оторваться, это возможно обходить, потому что Лакан говорит: тот способ отношений, который есть у клиента, разворачивается на символических рельсах. Это заместительный способ находить удовлетворение, утраченное вместе с сепарационной травмой. Раньше я как-то чувствовал себя хорошо, затем возникла сепарационная травма, и мой невроз становится попыткой заместительно компенсировать эту потерю. Пока я не обнаруживаю этот механизм, дальше двигаться невозможно.

По сути, мы исследуем, что я пытаюсь этим сделать. Это та феноменологическая составляющая, о которой говорилось вначале: какой смысл в этом движении, что я хочу для себя сделать, зачем я гонюсь, какое удовольствие и какое наслаждение с этим связано. Это похоже на гештальтистскую идею теории парадоксальных изменений: мы исследуем, смотрим, пытаемся получить доступ к тому, что есть, — к символическому уровню.

На воображаемом уровне всё проще: нужно найти подходящего партнёра, схватить его за горло, посадить в подвал и удовлетворяться от него. Это воображаемый уровень. А понять, что это всего лишь способ бытия моей сепарационной травмы, и попытаться с этим разобраться — уже переход на символический уровень. В принципе, этим мы и занимаемся.

В терминах диадных отношений возникает вопрос: где здесь отец? Если речь идёт о символическом, там должен присутствовать отец. Отец — это терапевт, аналитик. А мать — внутри. По сути, с помощью отца мы должны вытащить мать изнутри ребёнка, создать некоторую метапозицию, пройти сквозь фантазм.

В работе с парами полезно обращать внимание на функцию: что именно я делаю по отношению к партнёру, чего хочу получить, когда предъявляю или требую. В паре партнёры могут меняться ролями: это не абсолютная характеристика одного человека. Грубо говоря, кто первый халат одел, тот и психиатр; кто первым начинает проявляться истерически, у другого может появиться обсессивная симптоматика. Затем они меняются местами — такие игры.

Недостаточно просто осознать, что я ищу у партнёра внимания, которого не хватало с мамой или папой. Нужно спрашивать дальше: в чём смысл этого движения, зачем я иду за вниманием, что пытаюсь этим сделать? Важным оказывается понимание символического регистра: по сути, я сам наделяю партнёра, объект или другого чем-то и могу что-то делать об него. Но можно признать, что есть я и есть другой, и тогда я могу только спрашивать и смотреть.

Так становится понятнее некоторая отделённость от объекта, который всё время будто опорняет меня и говорит, каким мне быть. Появляется своя самость: я сам начинаю размещать эти вещи и относиться к ним из символического регистра — с вопросом и с признанием того, что я действительно не знаю. Интересно осознавать, как именно я это делаю, и думать, как развивать такое видение у клиентов и у себя.