Ресурсы уязвимости

Итак, снова доброе утро. Лекцию сегодня для вас прочитают Галия Рюмина и Илья Сарадусов. Мы со вчерашнего вечера уже резвились, смотрели на Луну — благо она была такая красивая, наверное, и сегодня вечером будет такой же. Смеялись до упаду, немножко истерили. Среди этой истерики и тревожного состояния прорывались какие-то умные мысли, которых мы сами пугались: «Боже, нам же всё это нужно рассказать».

Вы уже, наверное, особенно те, кто впервые приехал на интенсив, поняли, что лекции здесь неакадемические. Они бывают спонтанными, но темы всё-таки возникают из жизни групп. Вчера на тренерском совете мы рассуждали, что сегодня могло бы быть уместно сказать. Даже что-то написали, но, как Лида вчера говорила, написанный текст оказывается мёртвым. Мы уже раз десять рассказали эту лекцию в беседке, коллеги оценили, сказали: нормально. Но что будет сейчас — не знаем. В девять утра лекция у нас уже была, так что теперь будем рассказывать по воспоминаниям.

Мы намерены продолжать. Я всегда думаю о себе, что надо вести себя поприличнее, говорить медленнее и потише: годы уже не те. Но в какой-то момент забываю об этом обещании и снова начинаю махать руками, эмоционально говорить. Поэтому мне нравится, что рядом Илья — более стабильный человек. Я иногда буду на него смотреть, чтобы немного утихомирить свой эмоциональный пыл. Хотя, Галия, знала бы ты, что там внутри.

Лекция называется «Ресурсы совершенства и неуязвимости». Поняли прикол? Наоборот: «Ресурсы несовершенства и уязвимости».

Всегда трудно начать. Хочется и своё волнение почувствовать, и тревогу, и вас немного лучше увидеть, встретиться глазами, почувствовать рядом Илью. И задуматься о том, что человек — холистическая система, в которой, в общем-то, всё есть для жизни. Любые состояния и переживания, даже ужасные и неприятные, всё равно есть. Коллеги уже не раз говорили об этом, и на каждой лекции мы, по сути, так или иначе говорим именно об этом.

Если говорить о поле интенсива, то вы приехали сюда со своими историями, болью, переживаниями, страхами. И предъявляться в группе правда непросто — вы это поняли с первых дней. Сейчас, кажется, шестой день интенсива: пять дней вы уже тёрлись друг об друга, что-то обнаружили, что-то стало возможным, а что-то пока совсем невозможно.

Я живу в другом месте и поздно приезжаю к себе на базу. Гости там спрашивают: «Почему вы приезжаете почти в двенадцать ночи? Где вы были?» Я сказала, что нас там 140 человек. И они зависли в молчании: «А что вы там делаете, 140 человек?» Сегодня я тоже думала: а что мы здесь делаем, 140 человек? А ведь по стране есть интенсивы на 200 и 300 человек. Значит, есть такая необходимость, есть что-то, что нас сюда влечёт. Может быть, это трудно назвать словами, трудно обозначить способы, которыми это добывается. Какая-то метапотребность: непонятно, что именно всем нам надо, но мы сюда приехали.

На одном интенсиве группа сидела, а мимо проходили местные жители. Однажды мы подслушали, как они это воспринимают: терапевтическая группа — это когда десять человек сидят в кругу, и иногда кто-то один плачет.

Мы все человеческие люди, со своими тонкостями душевной организации. Конечно, есть напряжение, которое можно по-разному снять. Например, аффектом: кому-нибудь морду набить или получить самому, поистерить, пожаловаться на жизнь. Это тоже имеет место и здесь, и в этом нет ничего странного.

Но в обыденной жизни не каждому придёшь со своей болью. Мама может испугаться и начать успокаивать, друзья скажут: «Да ладно, пройдёт». Кто-то обесценит, кто-то начнёт оптимизировать: «Смотри, жизнь прекрасна вокруг». И мы подходим к чувствам, которые часто внутри маркируются как непереносимые. Самое простое название для этого — боль.

Многие из вас, возможно, уже столкнулись с этим на интенсиве: что с этим делать — непонятно, как быть — неясно. Каждый пытается разобраться привычными способами. Мы надеемся, что эта лекция расширит или углубит тему непереносимых чувств: надо ли вообще что-то с ними делать, как быть с болью и как использовать для этого терапевтическую группу, человека напротив, терапевта.

Кто хочет чувствовать боль? Особенно желающих нет. Поэтому мы постоянно говорим о чувствительности к себе, о внимательности к феноменологии: отслеживать реакции души и тела, замечать, как я воспринимаю и обрабатываю эти феномены. Это помогает выстраивать поведение, которое будет соответствовать контексту и ситуации.

Один из способов справляться с непереносимым чувством — отреагирование через действие. Чтобы снизить накал, мы порой делаем какую-нибудь хрень: например, устраиваем драку в баре, совершаем что-то неадекватное и мощное, сопровождающееся резким выплеском энергии. Можно убежать из терапевтической группы: «Мне так плохо, что я не могу здесь находиться». Способы убежать бывают и физическими, и внутренними — уйти в себя так глубоко, чтобы ничего не чувствовать. Потому что нет веры или надежды, что то, что я сейчас чувствую, я смогу пережить, прожить и с этим справиться.

Мы с самого начала говорили, как важно присутствие в группах. Не потому, что мы вредничаем. Я обычно на своих учебных программах говорю: если с вами всё очень плохо и вы прямо умираете, приходите умирать в группу. Переживайте там всё, что с вами происходит. Если это запустилось в группе, значит, это нужно принести в группу.

Есть и другой способ — соматизация. Когда я встречаюсь с непереносимым чувством и пытаюсь с ним справиться, я так перенапрягаю мышцы, участвующие в переживании, что оно постепенно из эмоционального становится соматическим, телесным. Боль — сильный стресс для организма, а организм не может долго терпеть сильную боль. Этой боли нужно куда-то деться: возникают спазм, сужение, нарушения кровообращения и биохимии. Всё это зажимается в мышцах и переходит в хроническую боль низкой интенсивности — чтобы организм не разорвало, чтобы он не погиб сразу. Это поддерживается механизмом ретрофлексии, о котором тренеры рассказывали в других лекциях.

Такое хроническое напряжение низкой интенсивности может длиться годами. Мы запаковали его в своё тело, давно забыли, когда это сделали, и живём с напряжёнными, нечувствительными участками. Становимся немного деревянными, немного не чувствующими, теряем радость, остроту переживаний, счастье, иногда оргазм. Внешне при этом всё может быть хорошо: дом, семья, работа, дети — у каждого своё. Но чего-то не хватает, не хватает полноты, красок.

Вот вчера была радуга. Мы её видели, но может не быть того ощущения, которое можно назвать просто: «Хорошо». Когда ты полностью, всем телом это чувствуешь. У Лоуэна есть пример: он очень не любил мыть посуду и делал это вытянутыми руками, лишь бы жена отстала. Мыл плохо, и жена всё время говорила: «Ты плохо моешь посуду. Тогда уж вообще не мой». И он понял, что у него нет удовольствия от мытья посуды. А удовольствие — это когда включено всё тело, когда ты целостно в этом: чувствуешь тёплую воду, жёсткое и мягкое, всё, что с тобой происходит. Это и есть включённость, ощущение всем телом.

Если говорить о хроническом напряжении низкой интенсивности, то обычно сначала нужно привлечь к нему внимание, чтобы оно перестало быть размытым, диффузным и стало более интенсивным. Грубо говоря, чтобы оно стало болью. Только тогда оно может вернуться в эмоциональную сферу. Но концентрированная боль очень трудно переносится, особенно в одиночестве. Для этого нужен другой человек.

Вчера, когда я рассказывала себе эту лекцию вечером, это было одно кино. Когда я рассказывала Илье, а он хорошо на меня смотрел, улыбался, поддерживал, кивал, что-то говорил, это было совсем другое ощущение — ощущение себя в контакте.

Когда есть боль, с одной стороны, хочется скрыться, а с другой — постоянно ищешь другого. Потому что другой позволяет распаковать то, что заперто в боли. А там может быть многое: обиды, злость, бессилие или не-всемогущество, радость, нежность, любовь. Любовь — слово мутное, трудно дать ему определение, поэтому столетиями пишут стихи и песни, пытаясь сказать, что это такое. Но есть какое-то состояние души, которое трудно описать.

Получается такой круг: если есть боль и нет другого, есть страдание. Я всё равно как-то обслуживаю это страдание: плачу одна, в лучшем случае кому-то жалуюсь. Но одновременно хочется найти другого, потому что другой помогает пережить боль и идти дальше.

Это как зайти в тоннель. Вместе с терапевтом, с группой, при поддержке — и важно, конечно, не делать этого с каждым встречным, а находить подходящий контекст и условия — мы заходим в тёмный тоннель с мутной водой, где страшно, опасно и совершенно не хочется быть. Но в сопровождении хорошего, вменяемого человека можно проплыть этот ужасный тоннель и на выходе обнаружить что-то вроде вчерашней радуги.

Это может звучать пафосно, но Джанни Франчесетти называет это эстетикой боли. Я долго не могла понять: какая эстетика, когда всё так ужасно? Но тогда я находилась в точке перед тоннелем или внутри него, причём в одиночестве. А когда выплываешь, выходишь оттуда, обнаруживаешь радость.

Конечно, есть это противное, поганое ощущение, и хочется сказать: «Избавьте меня от него. Пусть появится какая-то волшебная сила, которая заговорит меня, и я больше не буду этого чувствовать». Но парадоксальность и, в хорошем смысле, маниакальность нашей профессии в том, что мы как раз идём в это место — потихоньку, медленно. От чувства невозможно избавиться, через него можно только пройти. Другой, в частности терапевт, помогает пройти сквозь него, прожить и пережить.

Прежде чем идти в этот ужасный тоннель, есть разные способы. Можно бухнуться туда сразу — но это тоже будет травматично. Можно игнорировать. А можно сначала присмотреться, посмотреть издалека, с другого берега, хотя бы увидеть, в какую сторону всё это лежит. Потому что сильное чувство, когда разворачивается боль, может захватывать нас целиком.

Это один из страхов, из-за которых люди стараются не соприкасаться с сильными переживаниями: «А вдруг оно захватит меня так, что я взорвусь, мир взорвётся или всё вокруг разрушится?» Это аффективный способ, когда нас захватывает аффект. И это не наш метод.

Нет задачи раскрутить боль до предела, чтобы человек очень сильно чувствовал своё чувство, погрузился в него и не выплыл. Такое возможно, и человек может даже почувствовать облегчение, но изменений в этом месте не возникнет. Есть другой способ: потихоньку, по чуть-чуть находиться вместе со своим чувством, а не быть затопленным им так, будто чувства много, а меня нет.

Я соприкасаюсь с чувством, оно внутри меня, оно часть меня, но не больше меня. Ни одно чувство не больше меня. Это можно использовать практически. Когда вас захватывает сильное чувство, положите одну руку себе на лоб, а другую на живот и напомните себе: все чувства, которые вы переживаете, происходят внутри вашего тела. Не где-то, а внутри тела. И это логически означает, что чувство точно меньше вас.

Мы часто спрашиваем: «Где это у тебя в теле?» То, о чём человек говорит, может ощущаться как спазм, ком, распирание или, наоборот, как плита, тяжесть. Это описывается разными способами. Важно сначала обнаружить чувство через телесное ощущение.

Когда ты вместе с другим концентрируешься на этом ощущении, на чувстве, которое начинает распаковываться, и не находишься с ним в слиянии — гештальтистское слово, — оно тебя не затопило. Ты способен как будто беседовать с этим чувством, находишься от него на некоторой дистанции, между вами есть люфт. Тогда возможно изменение: проживание чувства и его переосмысление.

Коллеги не раз говорили на этом интенсиве о теории Бессера. Те, кто на программе, знают это уже сто пятьдесят раз, но хочется сказать в сто пятьдесят первый: изменения не происходят просто так, без усилий, без погружения, без встречи со своей уязвимостью, со своим тонким местом.

Если внутри есть тонкое место, а оно точно есть, и не одно, то во взаимодействии все стрелы летят туда. Это место обязательно даст о себе знать, как-то сообщит о себе. И страшно в этот момент быть дурой, забыть мысль, растеряться. Но другой может сказать: «Ты мне нравишься. Даже когда ты забыла». И тогда вместо стыда появляется больше ощущений, больше радости, становится хорошо.

Похоже, уязвимость здесь связана ещё и со способностью к нежности. Можно испытывать нежность и благодарность к человеку, с которым работаешь уже второй год, рядом с которым хорошо, спокойно и можно чувствовать себя немного смелее. Для кого-то это всегда трудно, это может мучить всю жизнь, но в такой момент вдруг удаётся почувствовать себя наполненно.

Иногда на группах можно услышать: «Мне сейчас что-то дико небезопасно». Это не совсем то, о чём мы говорим. Андрей Воламин вчера на тренерской тусовке назвал это «истерическим подкидышем». Если попытаться осмыслить сам феномен, можно сказать, что человек, произносящий такое, скорее защищает уязвимое место. Он не идентифицирован со своей уязвимостью, не находится в контакте ни с этими чувствами, ни с человеком, которому сообщает о них.

Обратите внимание: чаще всего это сообщается группе, а не кому-то конкретному. Пройти через уязвимость, через сильное чувство можно только в контакте.

В чём смысл распаковки боли? Мы говорили о контакте, о восстановлении когда-то нарушенного кровотока, о связи. Полностью отработать боль невозможно: она остаётся связующим между разными частями моей личности, между мной и тем, кто ушёл из моей жизни. Боль невозможно проработать до конца.

Может сняться острота. Если речь, например, об уходе кого-то из жизни, рана перестаёт кровоточить, но шрамы остаются. И эти шрамы напоминают о моей связи с собой — прошлой и настоящей, — о моей связи с другими людьми.

Тогда возникает уважение к собственному опыту. Ты уже не ругаешь себя за то, что была «дурацкая» и сделала что-то не так. Пять лет назад ресурсов было мало. Это сейчас можно сидеть и думать: можно было сделать иначе, сказать по-другому. Но тогда это было невозможно: было только окошко осознанности определённой величины. И тогда возникает вот это уважение.