Зрелые отношения

Подготовка требует больше времени, чем сама лекция. Ну хорошо, начинаем. Всем привет, мы рады вас приветствовать на нашей лекции. Сегодня лекцию ведём мы: Сергей Чесноков и Алёна Бехалова.

Поздравляем вас с тем, что выходной пережит. Вроде бы собрались все, хотя на группах ещё посмотрим. Впереди завершающие четыре дня интенсива, начинается его вторая часть.

Первая часть интенсива обычно характеризуется тревогой: мы приехали в незнакомое место, вокруг незнакомые люди, некоторый хаос. Нужно было этот хаос как-то организовать, снизить тревогу, определить, кто свой, кто чужой, с кем можно дружить, на кого рассчитывать. Первые три дня много энергии уходило именно на это.

Сейчас наступают завершающие четыре дня, и стало понятно, что интенсив конечен. Возникает следующая потребность — всё успеть: обязательно провести ещё одну сессию на группе, взять максимум от своего терапевта и супервизора, сфотографироваться со всеми тренерами. Хочется успеть всё. О том, что стоит за этой потребностью, мы сегодня и поговорим.

В желании всё успеть есть некоторая алчность — стремление взять побольше. Здесь важно различать алчность и жадность. Жадность — это когда я не хочу отдавать своё, а алчность — когда я хочу взять как можно больше из внешнего мира. За этим может стоять внутренний дефицит: я чувствую, что чего-то не хватает и пытаюсь чем-то наполниться.

На мой взгляд, здесь возможны два варианта. Первый — когда потребность что-то выделить, выразить я заменяю потребностью что-то поглотить. Например, внутри есть некоторый аффект, который хочется выразить, но вместо этого я что-то съедаю. Так иногда обходятся с отвращением: если что-то съесть, отвращение как будто чувствуется меньше. Хотя задача скорее обратная — выделить это чувство, найти ему форму выражения. Тогда становится легче.

Второй вариант связан с присоединением: я беру, но не могу усвоить. Как будто постоянно пытаюсь получить признание, любовь, что-то ещё, но это невозможно принять и встроить в себя. Невозможно поверить, что меня действительно любят или признают. Тогда важна работа по формированию некоторого контейнера, полочки, куда всё это можно сложить, чтобы оно стало частью меня.

С одной стороны, всё действительно конечно: конечна жизнь, конечен интенсив. Это стимулирует нас успеть. Но, с другой стороны, мы можем оказаться как на предрождественской распродаже: хватаем всё подряд, не особенно разбираясь, нужно ли оно нам. А потом можно столкнуться с сожалением, что взял не то, чего хотел на самом деле, потому что не дал себе времени остановиться, прислушаться и осознать свою потребность.

Мы всё время находимся в этой дихотомии: прожить жизнь ярко, насыщенно, успеть как можно больше — или, может быть, успеть не так много, зато понимая, что именно мне нужно. Нарциссический механизм как раз устроен так: человек не очень понимает, чего хочет на самом деле, а просто хватает лучшее из того, что доступно.

Когда осталось всего четыре дня, правда хочется взять побольше. Но если не распознать, какая именно потребность за этим стоит, можно взять не то. Поэтому важна история про замедление: автоматические способы и алчность требуют остановиться и распознать ту реальность, которая есть, то, что действительно подходит именно вам.

Если слушатели не идеальные — кто-то зевает, кто-то закрыл глаза, кто-то не смотрит на меня, — можно встать, обидеться и уйти: не буду читать лекцию, они какие-то неидеальные. А можно заметить, что кто-то не слушает, кто-то слушает, всё по-разному, зато я получаю удовольствие, сижу рядом с тобой, под солнышком, бриз.

Зрелость в отношении к реальности заключается в том, готовы ли мы столкнуться с печалью и разочарованием от того, что мир неидеален, или остаёмся в своей фантазии. Детская позиция — это поиск рая, вера в то, что рай возможен. Зрелость — признание, что рай невозможен. Но это не значит, что не нужно к нему стремиться или вообще ничего не делать. Наоборот, можно делать всё так, как будто идеальное возможно, и при этом понимать, что оно недостижимо. В этом есть некоторый парадокс.

Если вернуться к разочарованию и встрече с реальностью, можно вспомнить теорию парадоксальных изменений, предложенную Арнольдом Бейссером. Его история примечательна: он был спортсменом-лыжником, перенёс полиомиелит, лишился ног, а затем стал хорошим психологом. Теория парадоксальных изменений говорит о том, что изменения происходят не тогда, когда я пытаюсь изменить реальность, а тогда, когда пытаюсь принять её такой, какая она есть.

Если бы он продолжал пытаться быть лыжником, из него вышел бы не очень хороший лыжник без ног. Но он принял, что ног нет, и исходил из тех возможностей, которые есть сейчас. Так случились обстоятельства — и тогда из них можно что-то взять, что-то изменить. Можно смотреть на то, какая реальность есть и что в ней возможно.

Ожидание чего-то прекрасного хорошо описывает книга Джеймса Холлиса «В поисках доброго волшебника». Она посвящена поиску идеального партнёра. Пока мы пытаемся найти партнёра, который заменил бы нам хорошего родителя, если наши родители были не очень, мы будем постоянно сталкиваться с неудачей. Взрослые отношения не предполагают такой вертикальности, в которой другой полностью отдаёт себя и ничего не получает взамен. Они предполагают горизонтальность.

В какой-то момент приходится признавать, что хорошее повторение детства, в котором мог бы быть такой родитель, невозможно. Рай в этом смысле — метафора раннего детства: тепло, хорошо, льётся еда, ничего не надо делать самому. Во взрослой жизни такого рая нет: никто не догадается, чего я хочу, приходится говорить об этом через рот, прикладывать усилия, чтобы что-то для себя получить.

Идеального партнёра нет. Он будет реальным, и с ним придётся выстраивать диалог, говорить о своих потребностях. Отношения требуют усилий и вложений. Рай возможен разве что в старчестве, при деменции, в виде эйфорических переживаний, но это, скорее всего, не тот рай, которого мы ожидаем.

Рай — это ещё и идея конфлюэнтности, слияния с партнёром. Слияние, конечно, сладкое и заманчивое: мы абсолютно одинаковые, одинаково хотим, думаем, мыслим, и это кажется безопасным. Но тогда пропадает моё «я» и твоё «я». Если у партнёра нет собственного «я», если он убрал его ради того, чтобы быть со мной, то становится непонятно, кого любить: рядом как будто никого не остаётся.

Несмотря на сладость слияния, это болото, в котором нет развития. Мы не дополняем друг друга, не меняемся. Выход из конфлюэнции — признать, что между нами есть различия, что другой не догадается о моих потребностях, что он чем-то от меня отличается. Хотя в мечте он, конечно, такой же, похожий и обо всём догадывается.

Обнаруживать различия бывает непросто. Я помню один из первых питерских интенсивов, который проходил на территории Пулковской обсерватории. Мы сидели на полянках, мимо проходили астрономы и почему-то думали, что мы тоже юные астрономы. Они улыбались нам, хорошо к нам относились. А потом поняли, что мы не астрономы, что мы из какой-то другой среды, и стали довольно агрессивно прогонять нас с полянок и газонов.

Обнаружение различий вызывает определённые чувства. Когда на группах вы замечаете, что другой человек сильно отличается: у него другая позиция, другие ценности, другие представления, — это может вызывать не самые приятные реакции. Но если все похожи, развития не будет. Представьте, что все художники рисуют одну и ту же картину одинаково. Тогда не может происходить ни развития, ни изменения. Именно столкновение с различиями участников, ведущих, взглядов даёт возможность посмотреть на мир по-другому и развиваться.

Не бывает идеального партнёра, идеального терапевта, идеальной группы. Сама идея идеального терапевта не просто бесполезна, она ещё и опасна. Если я представляю терапевта идеальным, он не сможет меня понять: мои сложности, мой путь, причины, по которым я совершал те или иные выборы. Он ведь какой-то идеальный, а я — нет.

Кроме того, рядом с идеальным терапевтом клиент всё время находится в стыде, как будто постоянно не дотягивает. Терапевт становится недостижимым: клиенту нужно либо очень стараться до него дотянуться, либо злиться, либо не выдержать стыда и уйти. Диалог с кем-то идеальным невозможен.

Желание идеального терапевта или идеальной группы на интенсиве похоже на поиск идеальной матери. Идеальная мать обеспечивает любую мою потребность, любое желание. С одной стороны, это хорошо: всё обеспечено. Но, с другой стороны, тогда не происходит роста, нет задачи взрослеть и меняться.

В терапии может происходить то же самое. Если терапевт идеален и удовлетворяет любые мои потребности, с которыми я прихожу, если я не сталкиваюсь ни с какой фрустрацией, то не возникает точки взросления и изменений. Понятно, что идеальных терапевтов нет, как нет никого, кто всегда догадывался бы обо всём. И именно это даёт возможность роста: через недовольство, разочарование, злость можно обнаруживать свои потребности.

В учебных программах иногда предлагают упражнение про плохого терапевта: нужно изображать плохого терапевта. И оказывается, что с таким терапевтом могут получаться очень хорошие сессии, потому что он даёт клиенту возможность расти, стимулирует рост через некоторую фрустрацию. Терапевт может сидеть и молчать, и тогда у клиента появляется пространство обнаружить себя, свои потребности, сформулировать их.

Это может стать новым опытом. Если раньше у человека была мама, которая догадывалась, опекала и удовлетворяла все его потребности, ему не нужно было совершать работу по обнаружению собственного возбуждения, придавать ему форму. Поэтому рост через несовершенство может быть очень ценным и важным опытом.

Один из признаков зрелых отношений — интимность: я могу быть рядом с тобой и не переживать постоянно, какая я, что со мной происходит, что я делаю и что ты обо мне подумаешь. Например, если я сейчас буду вот так делать рукой, я не переживаю, что ты что-то обо мне подумаешь. Я могу быть в контакте, высказывать своё мнение, слышать ответ и как-то к нему относиться.

Для меня это про баланс между свободой и учётом другого: я могу быть свободным, но одновременно смотреть, что происходит с другим, и выбирать. В отношениях это всегда сложный момент, потому что приходится удерживать и свободу, и связь с другим.

Ещё один аспект зрелых отношений, на мой взгляд, — наличие некоторой свободы. В отношениях есть свобода и есть выбор: выбор между собой и другим. Об этом тоже говорил Богдан Физник. Гештальтистская идея состоит в том, что свобода всегда присутствует в некоторых рамках. Абсолютной свободы не существует: есть свобода внутри определённых границ. Например, время группы ограничено, но внутри этих границ можно испытать много свободы. Если свобода не имеет рамок, становится небезопасно и непонятно; возникает много опасений и напряжения.

Это важный принцип воспитания детей, он так и называется: свобода внутри границ. Здесь нужен баланс между пространством и поддержкой. Есть границы: например, уроки заканчиваются во столько-то, спать нужно ложиться во столько-то, а между этим временем можно делать всё, что хочешь. То же самое в терапии: есть время, сеттинг, наш час, время, когда мы встречаемся и расходимся, — и есть относительная свобода. Конечно, приходится всё время учитывать контекст, но относительно контекста остаётся некоторая свобода. И внутри этой свободы могут появляться творчество и диалог.

В отношениях всегда стоит учитывать, что другой свободен: он свободен оставаться в отношениях или уходить. Эту идею непросто пережить, потому что в отношениях нет гарантий. Другой может умереть в любой момент, я могу умереть в любой момент; кто-то может уйти, могу уйти я. Всегда есть некоторый выбор — оставаться или уходить. С одной стороны, это добавляет напряжения, потому что будущее нам неизвестно и никто из нас не может его проконтролировать. А с другой стороны, возвращаясь к идее конечности, это придаёт ценность настоящему моменту. Сейчас может происходить что-то ценное, что уже не повторится и может закончиться в любой момент. Поэтому хорошо бы пользоваться тем, что есть.

— Можно пару слов о разнице между спонтанностью и импульсивностью? Как это определяется в психологии?

— Свобода — это время между стимулом и реакцией. Импульсивность для меня — скорее отсутствие свободы, некоторый автоматизм, автоматическая реакция. Спонтанность подразумевает люфт между импульсом и реакцией, когда я могу выбрать, как на это отреагировать.

— Как называются отношения между ожиданием и реальностью?

— Да, прекрасно: «ожидание и реальность». Мы долго думали над названием главной идеи лекции. Она была про зрелые отношения и про бытие в этом мире. Вы хорошо назвали.

По-моему, мы рассказали основные идеи. Если разворачивать что-то ещё, то не успеем за оставшиеся две минуты. Поэтому, если есть вопросы, мы с удовольствием ответим. Если нет — спасибо.