Фаза контактирования и механизмы прерывания контакта

Доброе утро, десять утра. Мы начинаем сегодняшнюю утреннюю лекцию, посвящённую сложности фазы контактирования и очарованию избегания.

Хочется начать с эпиграфа. У Клариссы Пинколы Эстес есть чудесная фраза: «Если ты не пойдёшь в лес, с тобой ничего не случится. В этом-то вся и проблема». Собственно, про это наша сегодняшняя лекция.

Мы, гештальтисты, всё зовём в контакт: там встреча, там чудесно. Кажется, что это какое-то прекрасное место, в котором я красивая, в платье, наполненная любовью и нежностью; он тоже прекрасный, мужественный, наполненный теплом, хорошо на меня смотрит. И это должно происходить именно так: прекрасно, очаровательно, великолепно. Вот эта встреча, к которой мы стремимся, — словно мы с облачка на облачко, влюблённые друг в друга, держась за руки, куда-то путешествуем.

Но на самом деле контакт не всегда так происходит. Иногда я сижу в слезах и соплях, вытираю их; он красный, у него пар из ноздрей и ушей — и вот это контактирование. Выгляжу я не очень, и он смотрится так себе. Зато я много нового узнаю о себе: какой я бываю. И много нового узнаю о нём — какой он бывает. Иногда даже слишком много: про некоторых людей я предпочла бы этого не знать.

Это делает контакт очень сложным местом встречи. Слишком многое можно узнать о себе и о партнёре — то, чего не хотелось бы знать. Можно столкнуться с чем-то сложным; становится слишком уязвимо, небезопасно, непредсказуемо. Непонятно, что с ним произойдёт после этой красноты и пара из ушей, что произойдёт со мной после слёз и соплей, не поменяемся ли мы ролями. Контакт — такая степь, в которую хорошо бы не попадать: оставаться в зоне, где мы прекрасные, ждём друг от друга чего-то хорошего и избегаем всяческих сложностей.

Поэтому мы хотим поговорить об очаровании всего того, что помогает не делать себе слишком тяжело. Мы все люди, у нас есть потребности, в том числе потребность друг в друге: чтобы какой-то другой оказывался рядом, чтобы мы могли чем-то от него подпитываться, что-то получать. Потребность в том, что мы хотим получить, организует наше уникальное психическое поле, которое мы воспринимаем разными органами чувств.

Было бы прекрасно, если бы этот другой или другая, к кому я хочу приближаться и от кого подпитываться, были бы комплементарны моей потребности и ожиданиям. Но порой фон, на котором возникает желание приближаться, оказывается не столь благоприятным и поддерживающим. Тогда появляется соблазнительное очарование избежать встречи, которая может привести к разочарованию или вызвать целый ряд проблем.

Бывает сложно: хочется подойти, чтобы меня полюбили всю, во всех моих проявлениях, а другой, например, не готов любить меня всю. Он готов любить меня, когда я красивая и в платье, но не тогда, когда я какая-то не очень. И у людей выработано множество творческих, интересных способов обращаться со сложными чувствами и всё-таки вроде бы подходить, но сильно не нарываться. Вроде бы быть рядом, но не очень плотно, чтобы в любой момент можно было отодвинуться, отойти, сделать что-то такое, что позволит не слишком рисковать.

Сегодня мы поговорим об этих способах. Гештальтисты называют их способами контактирования или способами прерывания контакта. Вы наверняка их знаете, любите и практикуете — мы тоже. Но полезно ещё раз вспомнить, как сделать так, чтобы в лес не заходить и чтобы с тобой ничего слишком сильного не случалось.

Безусловно, все эти способы на каком-то этапе развития контакта и встречи полезны: они обеспечивают возможность этой встречи вообще. Но природа человека не метафизична. Можно долго ждать, что в жизни произойдёт что-то прекрасное, потому что прекрасное в ней, безусловно, есть. Но природа дуалистична, и нам необходимо замечать то, что в нас уже устарело, и менять способ взаимодействия с миром на какой-то другой. Это всегда сопровождается тревогой, это неудобно, этого хочется избежать. Избегание очень нас очаровывает.

Начнём с первого способа, который называется слияние, или, по-научному, конфлюенция, — когда мы становимся одним целым. Но до этого происходит ещё кое-что: я не вполне понимаю, что со мной и какой я. Можно сидеть, и тебе всё нормально, всё хорошо, всё идёт как идёт. Что воля, что неволя — всё прекрасно. Что творог на завтрак, что каша — всё чудесно. Или, наоборот, всё отвратительно — кому какое настроение подходит.

Можно не различать, что вызывает у меня чувства, а что не вызывает, и жить так, сильно ни с чем не встречаясь. Нет вещей, которые бесят, и нет вещей, которые радуют: всё хорошо, всё нормально. И даже если внутри возникают какие-то отклонения от нормы, некоторые переживания, их удобно нормализовать: ничего особенного со мной не происходит, чтобы об этом говорить, этим делиться, выделять это как нечто отдельное, формировать из этого свою потребность. Как есть, так и хочу оставаться. Может быть, что-то чуть-чуть волнует, но не то чтобы очень. Это первый способ не встречаться со сложными, неудобными, некомфортными, чувствительными вещами: можно их не чувствовать.

А дальше начинается пресловутое «мы», когда отдельные «я», отдельные «ты» и кто-то ещё объединяются в некую группу прекрасных людей. Когда мы становимся единым целым, частью команды, частью корабля, оказывается, что все мы хотим одного и того же. Например, на группах вся группа хочет учиться. И тогда говорят: «Мы же пришли сюда учиться, поэтому учите нас. Не надо рассказывать о своих переживаниях, о том, что вас волнует, о том, как вам надоело то, что говорят, или что вам холодно». Мы же все вместе, единое целое.

Или, наоборот, вся группа становится сочувствующей, сострадающей: мы так все друг другу сочувствуем, такие тёплые, принимающие, сплочённые, замечательные. У нас всё хорошо. Так можно жить среди чудесных людей, прекрасно провести весь интенсив, а потом вспоминать о них с большим теплом. Главное — никого не выделять. Главное — не понимать, что ты хочешь чего-то другого, что отличается от желаний группы. Главное — как-то гасить в себе тревогу, скуку и раздражение.

Скука — один из маркеров чрезмерно созревшего слияния. «Я же знаю, как вести себя в группе, как приличные женщины ведут себя в группе, как приличные терапевты ведут себя в группе, как можно быть тренером». Все знают: нужно говорить громче на лекции.

Интроекция тоже позволяет нам очень быстро, быстрее, чем следовало бы, сориентироваться в ситуации, опереться на готовые, выученные шаблоны. И они правда помогают. Как Миша сегодня утром говорил: все знают, что под поезд бросаться не надо. Это хорошая интроекция: мало ли кто пробовал. Никто не проверяет — и чудесно, что не проверяют. Не стоит.

Так как все мы родом из детства, у нас есть какие-то незыблемые интроекции, впитанные с молоком матери и ремнём отца. Благодаря им мы можем сделать первые приближения. Например, как-то знакомиться: назвать имя, город, рассказать чуть больше о себе. Или заходить в знакомство с профессиональной позиции: называть свои регалии, индекс Хирша и прочее. Есть и другие правила, вынесенные из семьи.

Можно говорить, что тренеры или отцы-основатели гештальт-терапии говорили про интроекцию несколько иначе, чем говорим мы. И, конечно, они более правильные люди, потому что точно уже умерли: им стоит верить, а не этим новеньким, молоденьким. Или: мой самый первый терапевт лучше всех знал, что со мной делать, мой самый первый супервизор лучше всех давал супервизию. А то, что происходит сейчас, конечно, как-то не так: терапевт говорит не то, супервизор пытается провернуть со мной что-то непонятное. Вернись, пожалуйста: терапевт должен говорить вот это, а супервизор — вот это.

Тогда появляется множество правил, благодаря которым группа может сегодня никак не зажить, не зажечься. Есть регламент: в какой очерёдности идут сессии, как правильно проводить шеринг, можно ли превышать время, отведённое на сессию. Есть первоочередные заявки, которые надо обрабатывать, потому что люди выстроились в очередь. Если кто-то плачет — понятно, нужно помогать.

Но иногда сидишь и вдруг выясняется, что ты, конечно, приличная женщина и очень хороший терапевт, но чьи-то слёзы тебя уже не волнуют, а больше раздражают. Хочется, чтобы это в группе закончилось и началось что-нибудь другое. Но ведь надо разбираться, если человек плачет, надо помогать. Этот конфликт ощущается как нарушение запрета: хочу сделать что-то такое — ой-ой-ой. И переживается как вина или стыд: какие-то странные желания у меня бывают.

Нарушение запрета сопровождается чувством вины и внутренним страхом, что последует наказание: группа отчитает, тренер наругает. Поэтому в такие моменты неплохо спрашивать себя: какое правило я нарушил? И если нарушил, то сколько я должен за это нарушение денег? Лучше всего переводить в формат денег — это универсальный эквивалент оплаты своей вины. Если вина вдруг не оплачивается деньгами, совсем плохо.

Но, может быть, ничего страшного, что вы нарушили. Может быть, это правило, как и любые правила, в какой-то момент подлежит проверке и пересмотру. И вы будете тем, кто решится на пересмотр. Кто-то из группы или из близких вас поддержит и скажет: «Да, действительно, какая-то это была фигня. Она уже устарела, давай по-другому». Когда-то кто-то должен выходить за границы, чтобы открывать новые вещи, новые территории. Слава тем смельчакам, которые подвергают сомнению непреложность. Большую работу делаете, очень смело себя ведёте, нарушаете запреты.

Ужас в том, что иногда выходишь за границы и обнаруживаешь там что-то прекрасное. А иногда выходишь за границы и обнаруживаешь, что там что-то не то, и мама была права. Но это уже ваш личный опыт, то, что вы сами проверили, а не то, что приняли как данность. Потому что неизвестно, что там, за границами: вам сказали, что там что-то есть или чего-то нет. Но вы же существа любопытные, и нам стоит такими оставаться.

Выходя за границы в одной ситуации, можно не получить желаемого, а в другой — получить. Вообще в том, что касается потребностей, нет гарантии, что ваши действия приведут к получению желаемого от другого, к тому, чем вы хотите наполниться. Другой живёт в своём мире, со своими потребностями. Он может быть готов встречаться с вами и нарушать эту границу, а может быть не готов — и тогда он туда с вами не пойдёт. Это не значит, что вы плохие или он плохой. В общем, никто не виноват.

Есть ещё другой способ, тоже правильный, интересный, весёлый; мы его любим, знаем, практикуем. Когда нужно вступить в контакт с другими людьми, можно очень хорошо предположить, что они про нас подумают, что почувствуют, какие они на самом деле, как к нам относятся. Очень полезно всё про другого человека знать внутри себя. Это очень безопасно.

Внутри моей головы уже развернулся диалог с тобой, и ты мне уже ответил. Зачем тогда слушать твои слова вживую? Ты мне уже всё сказал, я тебе сказала, ты мне сказал — можно ничего не произносить. А вживую зачастую оказывается далеко не так прекрасно, как в образе в голове.

Мы с Мишей обсуждали: я, например, скажу ему: «Миша, я боюсь, что ты меня обесценишь и застыдишь». А он возьмёт и скажет: «Да, могу». В моей голове он отвечает иначе: «Нет, Аня, вот кого-кого, только не тебя. Тебя люблю, буду ценить, уважать, поддерживать». А он, оказывается, может быть жестоким — и так мне и сказал. И дальше можно убеждаться, что в ответе «да, могу» уже есть проявление жестокости, небережности и того самого обесценивания, о котором ты говоришь. Что же с этим делать? Лучше не спрашивать. Лучше сидеть и надеяться, что этот человек всё-таки так со мной не поступит. Найдётся же совесть.

Проблема, а иногда и удовольствие, заключается в том, что у нас в голове огромное количество образов разных людей — практически всех, с кем мы так или иначе встречались за свою жизнь. Психика стремится экономным способом дать человеку возможность прожить свою жизнь. Поэтому мы постоянно достаём эти образы изнутри себя и накладываем на людей, на ситуации: «Я это место знаю, предполагаю, как оно будет разрешаться дальше». Это такой эвристический способ.

Когда он срабатывает и помогает удовлетворить наши потребности, ничего плохого в этой проекции нет. А когда не срабатывает, возникает соблазн свалить из ситуации: ситуация не та, не подходит, не в этот раз, этого не было. Или попробовать подействовать по-другому, начать обращаться к другому.

Удержание — это когда какая-то внутренняя сила сдерживает направленность вовне. Хорошо бы не удовлетворяться одними физическими ощущениями, а разворачивать их в форму чувств. Мне тяжело — потому что возникает обида. А на кого? И дальше разворачивать эту обиду, придавать ей направление.

Когда мы сдерживаемся, мы сдерживаемся с кем-то: мы не одни в вакууме. Вокруг нас есть люди, и мы действительно как-то на них реагируем. Что-то мы удерживаем в отношении к себе или в отношении к другому: кого-то я берегу собой, кого-то опасаюсь, что-то происходит.

Если мы рискуем придавать этим вещам направление, задавать им интенциональность, у нас появляется шанс оказаться вместе в чём-то новом и незнакомом, где есть другой человек и он что-то мне скажет в ответ. «О боже мой, какой кошмар». Или покивает головой, что-то скажет — и сойдёт за умного.

Можно опять пытаться сойти за умного, удерживая внутри растерянность и страх быть обнаруженным в этой растерянности. Потому что есть какой-то интроект: настоящий мужчина, если взял в руки микрофон, должен постоянно в него говорить. И говорить что-то такое, чтобы, даже если сам не очень понимает, ловить на себе много приятных взглядов.

Ещё хочется сказать о большом соблазне перетерпеть, выстоять — и тогда мы будем выглядеть очень героически. Перетерпеть клиентов, перетерпеть своих терапевтов, как-то всё выдержать. Мы же такие устойчивые, натренированные, можем многое принять, такие заботливые и понимающие.

Иногда очень полезно не терпеть, не принимать, не заботиться, не уважать. Это будет другая территория, новое открытие, где возможно что-то совершенно иное. А иначе: «Я тебя просто выдержала и перетерпела», — и мы разошлись, такие милые люди, обменявшись взглядами.

Попытка творчески реорганизовать сложившуюся ситуацию позволяет ощутить телесное расслабление. Преодоление ретрофлексии сопровождается приятным ощущением в теле. Там, где было излишнее расслабление, возникает приятное напряжение. Там, где были напряжение и тяжесть, вдруг становится легче. Там, где была боль, появляется приятное ощущение. Там, где было тепло, может появиться нежность.

Конечно, перед этим может быть сложнее: слишком рафинированно, чересчур скучно, чересчур затянуто. Это риск, который возникает, когда мы слишком сильно бережём себя, слишком заботимся о том, чтобы с нами, не дай бог, не случилось ничего непредсказуемого.

Преодолевать этот очаровательный механизм эготизма помогает такая мудрость. Я из Мурманска, там флот — большой, атомный, северный. Есть такая пословица: на флоте любая проблема сама как-нибудь рассосётся.

Когда вы вступаете в отношения, что-то неясное может само собой рассосаться. Как-то оно случится, как-то пойдёт дальше. Если возникнет острая сложность, к ней можно будет вернуться и поговорить: сама ситуация подкинет фигуру, о которой можно говорить. А пока её нет, можно начинать, двигаться дальше в отношения.

То, к чему важно возвращаться, найдёт вас само, будет возвращаться раз за разом. А то, что можно проехать, — проедете, и слава богу. Конечно, здесь большой риск: доверять процессу, потому что всё рассосётся, как Миша говорит. А вдруг не рассосётся? А вдруг я как-то поранюсь, заденусь, покажусь опять какой-то уязвимой, не такой? Тем более я тут целый терапевт, супервизор, ведущий группы и так далее. Какой кошмар.

Но риск доверять спонтанности, доверять чему-то, что произойдёт само по себе, может вынуть нас из этого ужасного занудства, когда мы пытаемся обо всём, обо всём, обо всём договориться.

Мы говорили о чувствительности к себе: если что-то не подходит, даже несмотря на предварительную договорённость, я могу опираться на интроект «раз договорился — всё, держись, дал слово — держи». А могу не опираться и сказать: «Ты знаешь, нет, не подходит. Я больше не хочу сейчас так оказаться». Можно переговариваться, делать что-то ещё. Бывает.

Хорошую работу делают люди, которые пытаются установить границы. И хорошую работу делают люди, которые говорят: «Слушайте, может, хватит уже? Может, этих границ достаточно и пойдём куда-нибудь дальше? Может, не будем так досконально выяснять, что можно и что нельзя? Может, на месте разберёмся, ввяжемся — а там разберёмся».

В гештальте мы всё время говорим: относитесь к себе бережнее, любите себя, заботьтесь о себе. А на этой лекции хочется сказать: не берегите своё сердце слишком сильно. Дайте себе быть чем-то увлечённым, чем-то захваченным, дайте чему-нибудь с вами случиться.

Дайте себе право рискнуть или попробовать снова. Может быть, вы не обретёте того, на что надеетесь, а может быть, получите какой-то дефицитный опыт.

О своих уязвимостях хорошо бы знать, а ещё неплохо показывать их и предъявлять другому. Там, где я предъявляюсь своей уязвимостью, я парадоксальным образом становлюсь сильнее. Согласно теории парадоксальных изменений, я принимаю эту свою часть и ею усиливаюсь. Я готов быть уязвимым, представать перед другим в этой уязвимости, ввязываться в отношения, опускаться дальше в это плавание.

Потому что если ты не пойдёшь в лес, с тобой ничего не случится. И это прямо будет жалко.