Невроз и стремление к новизне

Каждый год мы встречаемся с Максимом в этом месте, чтобы прочитать одну лекцию, и в этом нет никакой новизны. Именно поэтому сегодня наша лекция — про невроз и новизну. Каждый раз чтение лекции — это вызов: кажется, что говоришь об очевидных вещах, о которых уже сто тысяч раз говорил, но важно сказать это по-новому, в соответствии с тем состоянием, которое сейчас актуально. Попробуем мы с Людой это сделать.

Наша лекция действительно называется «Невроз и поиски новизны». Согласно идее прополярности, невроз и новизна находятся на разных полюсах: там, где есть невроз, нет новизны; там, где появляется новизна, скорее всего, не будет невроза. Мы попробуем рассказать об этом и поискать условия, в которых новизна может состояться в терапевтических отношениях.

Начать хочется с исторического экскурса — немножко истерического. На прошлой лекции Галина Яковлевна говорила о том, что человек является результатом отношений, и это действительно так. Мы все проходим определенные стадии психического развития в раннем возрасте. Есть одна хитрая стадия, которая называется сепарация-индивидуация. Слова страшные, но суть довольно простая: ребенку нужно отделиться от матери и стать индивидуальным существом.

Эту стадию мы все проходим, к счастью. Другое дело, что качество ее прохождения у всех очень разное. Возможность стать индивидуальным существом зависит от качеств опекуна: позволяет он или не позволяет ребенку проявлять свою индивидуальность. Ребенок находится в зависимых отношениях с матерью, поэтому ему приходится становиться тем, кем его желает видеть родитель. Это не очень хорошая правда.

Ребенок — не чистый лист. Он рождается в определенную систему отношений, в которой уже есть какие-то ожидания от него. Поэтому он вынужден обменивать часть своей индивидуальности на отношения. Но до определенного момента дети очень хорошо заводят новые отношения: «Привет, как тебя зовут? Давай дружить». И всё — они лучшие друзья, примерно на час, может быть, чуть больше. У детей много любопытства и интереса.

Через некоторое время их начинают регулировать, как правило, тремя основными чувствами: виной, стыдом и страхом. Думаю, у большинства здесь было комбо. Это сильно останавливает: страшно подойти, стыдно показаться каким-то неправильным, появляется вина, когда надо оставить одного друга ради нового знакомства. Потом мы можем наблюдать это на группах или в терапии: человеку любопытно узнать что-то о другом, но он будет молчать, сидеть и додумывать про этого человека, вместо того чтобы двинуться ему навстречу.

Задача терапевтических отношений — создать условия, в которых человек сможет без стыда, вины и страха сначала исследовать себя, а потом встречаться с кем-то другим.

Вернемся к ранним отношениям. Если сильно упрощать, ребенок в некотором смысле является нарциссическим проектом своих родителей. Бездна потенциальных возможностей, которая есть у существа, приходящего в этот мир, каким-то образом приобретает вполне определенную форму. С этой формой мы потом ходим, думаем, вступаем в отношения. Сначала эта форма приводит нас к неврозу: внутри нее появляется субъективное страдание, и мы начинаем понимать, что в этой системе что-то не так. Потом мы приходим к психотерапевту.

В отношениях с терапевтом появляется шанс немного поменять эту форму, поэкспериментировать с ней и, возможно, найти ей другие формы. Это происходит потому, что терапевтические отношения уникальны: таких отношений больше нигде не существует. Простите за пафос, но это важно подчеркнуть.

Терапевт в идеале не должен чего-то хотеть от клиента. Если ребенок был нарциссическим проектом родителей, то важно, чтобы терапевт не стал второй мамой, которая чего-то от клиента хочет. На прошлой лекции тоже говорили, что задача терапевта не в том, чтобы жизнь клиента изменилась к лучшему или чтобы он перешел из сложной ситуации в более простую. Иначе терапевт становится второй мамой, которая заботится о том, в шапке ли ребенок, сыт ли он, хорошо ли ему живется.

Задача терапевта скорее в том, чтобы не хотеть от клиента каких-то успехов, а приглашать его исследовать свой внутренний мир, свое внутреннее пространство. То, как клиент обойдется с этим исследованием, — уже его задача.

При этом удержаться в такой позиции достаточно сложно, потому что клиент приходит за тем, чтобы максимально быстро изменить свою жизнь. Он говорит: «Мы уже целых пятьдесят минут поговорили — что нового и что теперь с этим делать?» Здесь прямо возникает соблазнение: давайте быстро меня менять. Если терапевт ему поддается, у клиента появляются как будто клейкие бумажки с указаниями, куда теперь двигаться и каким быть.

Если это не проживается, а быстро выдается рецепт: «Сходи на кладбище, копай червей — и будет тебе счастье», — человек, может быть, это сделает и даже минут пять будет счастлив. Ладно, может быть, сутки. Но через некоторое время он придет и обвинит терапевта в том, что тот дал не тот рецепт. У терапевта возникает конфликт: с одной стороны, он понимает, что ничего не знает о клиенте и что нужно медленно исследовать; с другой — хочется помочь человеку, принести ему счастье, чтобы он быстро и эффективно изменился. А именно этого в свое время хотели от него родители.

У нас сложная профессия. Терапевту приходится удерживать внутри своей психики противоречивые вещи. Клиент действительно нуждается в том, чтобы его поняли так, как раньше никто не понимал: в его переживаниях, чувствах. Но опасность состоит в том, что терапевт может понять клиента слишком быстро и вложить в это понимание часть собственного опыта и собственного невроза. Тогда терапия превращается в освоение клиентом невроза терапевта, в подстраивание под него. У всех есть опыт зависимых отношений, и мы, понятно, хотим быть хорошими для хорошего человека, который внимательно на нас смотрит.

Терапевт может слишком быстро что-то понять — и, возможно, понять часть правды. Но мы всегда понимаем только часть правды. Задача терапевта — как можно больше не понимать или, однажды что-то поняв, отбрасывать это знание как уже устаревшее. Фрейд говорил, что, сталкиваясь с новым клиентом, нужно оставить весь прежний опыт и теории, которые у нас есть.

Незавершенное действие, незавершенная структура, незакрытый гештальт стремятся вернуться, чтобы завершиться. В психоаналитической парадигме это называется переносом: мы переносим, воспроизводим определенный паттерн отношений, чтобы он мог быть пережит в отношениях с терапевтом.

Клиент может переносить или воспроизводить два типа опыта. Первый — опыт репрезентированный, то есть такой, которому уже можно дать название. Я уже что-то о себе знаю, но в какой-то момент забыл. Прихожу, что-то делаю, не помню, как называется происходящее со мной, а терапевт замечает и говорит: «Так у тебя вот это». Например, я кипячусь, трясу терапевта за грудки, а он говорит: «Может быть, ты злишься? Может быть, негодуешь или чем-то недоволен?» Я обращаю на себя внимание и думаю: да, правда, негодую, злюсь. Окно осознавания расширяется, и я могу действовать с позиции нового знания. Это хорошая ситуация.

К сожалению, бывает опыт нерепрезентированный. Например, в моем вокабуляре нет слова «злость», потому что мне сложно переживать злость и у меня не было опыта ее хорошего проживания. В ранних отношениях моя злость не была поддержана, распознана, и нет ощущения, что злиться нормально. Тогда вместо того, чтобы говорить о своей злости, я буду проживать ее через терапевта. Если у меня нет доступа к переживанию злости, я буду вести себя так, что злость станет чувствовать терапевт. Он будет злиться или, например, испытывать стыд.

Логика такая: если я не могу переживать стыд, этот стыд будет переживать кто-то другой. Это называется проективной идентификацией — о ней тоже говорили на прошлой лекции. Сложность терапевта в том, что приходится иметь дело не только с содержанием психики, о котором можно говорить, но и с сырым эмоциональным материалом клиента. Его нужно выдерживать и перерабатывать собственной психикой.

В этом смысле терапевт — некоторый нефтеперегонный завод в эмоциональном отношении. Что-то происходит, и мы пытаемся через собственную работу понять смысл происходящего, отделить тонкую фракцию от грубой, найти слово, которого у клиента еще нет. Если терапевт начинает лично относиться к проявлениям клиента и мстить ему за них, движение невозможно. Важно находиться в метапозиции: смотреть, что человек разыгрывает рядом с вами, что отыгрывает, как это на вас влияет и какое название можно этому дать, чтобы помочь человеку облечь это в слово и начать применять к себе и другому.

Ответственность и сложность терапевта — испытывать весь спектр переживаний, которые рождаются в контакте с клиентом. Понятно, что какую-то часть переживаний испытывать не хочется. Никто не любит стыд, злость, переживание собственной неполноценности или ощущение, что что-то идет не так. Но это придется делать, потому что это часть работы. Именно благодаря этой работе у клиента появляется возможность прикоснуться к сложным переживаниям, которые мы сейчас проживаем вместе.

Задача терапевта — выдерживать и пытаться придать смысл тому, что происходит между нами. Для этого нужно время. Наша задача не просто поверхностно что-то сказать, а найти и сконструировать этот смысл. В этом и будет новизна: смысл появляется прямо сейчас, в наших отношениях.

Мы всегда определяемся прошлым опытом, но в терапевтических отношениях может появиться разрыв между прошлым опытом и будущим. В этом разрыве можно искать новые смыслы, новизну того, что мы делаем здесь. Тогда детерминистическая модель будет меньше на нас влиять.

Особенно на интенсиве можно увидеть две крайности обращения с новизной. Одна — когда человек сидит и ничего нового для себя не делает, потому что ему страшно. Другая — когда человек говорит: «Я приехал на интенсив, у меня есть самый страшный запрос в жизни, который я даже личному терапевту никогда не доверял, но здесь грех не воспользоваться возможностью». И люди начинают вносить много новизны, делать всё по-новому. И та и другая крайность ведут к новому неврозу.

Задача клиента — пробовать поступательные движения, не менять всё и сразу. Некоторые начинают звонить своим вторым половинам или родителям, потому что наконец поняли, чего им не хватало в жизни, и тут же вносят новое в отношения. Попробуйте пока замечать — это тоже глагол. Замечайте, что нового с вами происходит, не превращая это немедленно в действие. Просто побудьте в этом.

Поля новизны здесь и так достаточно. Но если вы, наоборот, сидите в засаде, можно осторожно попробовать кем-то интересоваться, делать что-то по-другому, искать новые формы на группах или во встрече с личным терапевтом.

Сначала клиент приносит свой прошлый опыт. Затем он начинает требовать от терапевта правды, какой-то истины. Он говорит: «У меня есть страдание, этот опыт доставляет мне неудобство. Скажи, пожалуйста, что мне с этим делать». Это требование совершенно понятно, потому что никто не хочет переживать страдание.

В бытовом понимании терапия относится к помогающим профессиям, но здесь важно не откликаться на требование клиента: «Дай мне знание, расскажи, что с этим делать, почему это у меня устроено и как с этим обходиться», — не отвечать на него симметрично. Если мы отвечаем симметрично, то занимаемся непосредственным удовлетворением потребности клиента, заворачиваем его опыт и создаем очередную подпорку для его невроза. Решение всегда находится за пределами той системы, внутри которой появляется проблема.

Если мы будем непосредственно облегчать состояние клиента, не разобравшись, в чем состоит его страдание, то, скорее всего, добавим еще один элемент избегания или психологической защиты. Поэтому наша задача — приглашать клиента к исследованию и разворачиванию того опыта, который у него есть. Здесь важно спрашивать себя: почему мне так срочно захотелось дать этому человеку готовый рецепт? Что он делает со мной в наших отношениях, что я не могу удержаться в исследовании и мне хочется привести его к счастью? Это ваш перенос, и его тоже можно сделать полем для исследования.

Когда человек начинает чего-то требовать, важно замечать, что он делает с вами. Вероятно, нечто похожее он делает и в отношениях с другими людьми. Об этом можно поговорить с ним, чтобы он увидел, как сам формирует это требование. Важно также спрашивать: что значат его переживания в контексте тех отношений, которые происходят сейчас?

Терапевту, по-хорошему, хотя это не всегда возможно, нужно всё время быть онлайн, всё время задавать себе вопросы о смысле переживаний, которые происходят внутри него. В этом одно из основных отличий клиента от терапевта. Если клиенту позволено всё, то терапевту позволено чуть-чуть больше в том смысле, что он должен проводить большую внутреннюю работу.

Клиент чаще обращается к первой интенции: что возникло, то он и говорит или делает. Терапевт обращается ко второй, третьей и последующим интенциям. Сначала что-то возникает, затем он оттормаживает, делает паузу, присматривается, спрашивает себя, почему это возникло, может ли он сейчас это вернуть клиенту и будет ли это полезно. Лучше всё-таки обращаться ко второй интенции.

Например, вы разозлились на клиента. Остановитесь и посмотрите, что это за злость. За злостью часто скрывается много других переживаний: например, вы чего-то испугались или чего-то постыдились — и начали злиться. В этом случае вторая интенция важнее.

Глубина контейнера терапевта такова, какова она есть, и больше не какова. Но она развивается с опытом работы и супервизией.

Возникает вопрос: как понять, контрперенос это или проективная идентификация? А какая разница? Это вопрос, относящийся к попытке осмысления. Важнее то, что вы будете с этим делать и как проживете те переживания, которые у вас сейчас есть. Контрперенос и проективная идентификация — это ваши переживания, и вам придется как-то с ними обходиться.

Можете ли вы сделать их частью вашей работы? Или не понимаете, куда бежать и почему вам так сложно с этим клиентом? Можете ли вы их выдерживать, присутствовать при этом как терапевт, замечать клиента, находясь в собственных переживаниях? Или ваше сознание сужается, и вы перестаете видеть другого человека? Возможно, интенсивность переживаний слишком сильна, и вы не можете сохранять терапевтическую позицию. Вот эти вопросы важны.

Когда вы начинаете спрашивать себя, что с вами происходит, возвращаетесь к себе, вам может стать понятнее. Но возникает другой важный вопрос: как терапевт может включаться в процесс с клиентом, если он сидит и анализирует себя?

Позиция, которая помогает на это ответить, называется терапевтическим челноком. Мы всё время движемся от процесса к себе и от себя к процессу. Собственно, так устроена наша психика: мы всегда осознаем что-то чуть позже, чем это случилось.

Когда со мной что-то происходит прямо сейчас — на телесном, эмоциональном, чувственном уровне, — это мое присутствие и участие. В какой-то момент я смогу это осознать, но осознаю на мгновение позже, чем это происходит. И я всё время двигаюсь между этими двумя полюсами: присутствую — осознаю, присутствую — осознаю. Где-то включаюсь чуть позже, где-то чуть раньше, но всё время остаюсь в движении между этими состояниями.

Для этого нужна определенная минимальная скорость. Это хороший пример того, почему в терапии важно не спешить, замедляться и медленно рассматривать всё, что приносит клиент, — и его состояние, и свое тоже.

Это также показатель к супервизии. В моменте вы могли чего-то не осознать и не заметить, но затем можете проанализировать это после работы или пойти к супервизору и вместе с ним разбираться: проективная ли это идентификация, контрперенос ли это и как теперь с этим обходиться на следующих встречах.

Третья позиция возникает, когда клиент перестает требовать от терапевта знания или истины, которой тот якобы обладает. Клиент и терапевт пытаются вместе сконструировать знание, уникальное для данной ситуации, новое и не принадлежащее полностью ни одному из двух людей.

Есть какая-то моя истина как клиента, есть какая-то истина как терапевта. Эти два мира напрямую не соединяются. Знание терапевта о психике клиента соотносится со знанием клиента о своей психике, но не напрямую. Мы приглашаем клиента сформировать символическое пространство, в котором пытаемся найти общие смыслы.

Третья позиция — это то, что происходит между нами: как мы договариваемся о совместных смыслах, как вместе конструируем эту ситуацию. Терапевт ничего не знает о своем клиенте. Он может что-то узнать, получая обратную связь на то, что говорит. Эта обратная связь и формирует некоторое промежуточное место.

Я что-то вложил в это поле, клиент откликнулся, и то, что я вложил, поменялось. Это промежуточное пространство дает возможность создать новое знание, новое представление о том, чем мы здесь занимаемся.

Поэтому очень важная способность терапевта — понимать, что он всё время ошибается. Он имеет право на ошибку. Более того, девяносто девять процентов его интервенций могут быть ошибочными. Это сложное место: если уж хочется открыть рот, то хочется сказать что-то ясное и весомое, чтобы клиент ответил: «Да, ты меня видишь насквозь, ты очень крутой человек». Но такой соблазн скорее отражает нарциссический проект терапевта.

Терапевту важно сомневаться, ошибаться и понимать, что всё, что он говорит, может иметь лишь небольшое отношение к реальности клиента. И всё равно продолжать пытаться понять, несмотря на то, что до конца понять другого человека невозможно.

Клиенту, в свою очередь, важно понимать, что терапевт в девяноста девяти процентах случаев может ошибаться. Не нужно верить ему на слово; важно проверять, насколько сказанное действительно подходит вам в вашей жизни. Если вы злитесь, разочарованы или вам что-то не подходит, об этом нужно говорить. Когда вы начинаете говорить об этом, появляется возможность в диалоге найти новую форму.

Если представить терапевтические отношения как танец, терапевту важно сначала посмотреть, в каком стиле танцует клиент и знает ли он этот стиль. И только потом предлагать новое па. Поэтому клиентам важно сомневаться и говорить о своих сомнениях — тогда появляется возможность создать новый танец, сначала с терапевтом.