Основания психотерапии и значение эмоционально-чувственного опыта

Доброе утро. Сегодня третий день интенсива, вторая лекция. Мы будем читать её вместе с Димой. Нам пока не удалось придумать окончательное название, и мы немного надеемся, что в процессе разговора с вами, реагируя на вас, оно сформируется.

Вчера на тренерском сборе, после лекции Ани и Светы о тревоге и преконтакте, нам захотелось поговорить о том, как терапия устроена с точки зрения самых базовых вещей. Что такое терапия, что является её основанием и поводом, как в нашем методе понимается страдание, какие условия нужны для эксперимента. Хочется поговорить внимательнее и подробнее о том, чем мы все здесь занимаемся.

Человеку для существования нужны отношения и связи с другими людьми. От рождения до самой смерти мы нуждаемся в присутствии других, биологически запрограммированы искать социальные контакты, физическую близость, взаимодействие. Желание ощущать связь с близкими людьми — одна из основных человеческих ценностей. Человек без другого не может выжить; ребёнок без взрослого, без живого существа, не может выжить.

Особенно остро эта потребность осознаётся в кризисе: в страдании, боли, травме, сильном стрессе. Это первое основание: человек связан с другими людьми, от этого никуда не деться, это базовая потребность.

Второй важный для нас постулат состоит в том, что человек во многом является продуктом своих самых ранних отношений. То, как мы устроены, реагируем, взаимодействуем с людьми, связано с опытом первых отношений. Конечно, в основном этот опыт нами не осознаётся. Мы как-то устроены, но в обычной жизни не очень понимаем, как именно. Нужны специальные фокусировка, внимание, удержание интереса, чтобы обнаружить свои способы взаимодействия, потому что они довербальны и, как правило, вытеснены.

Эти способы пронизывают наше существование, но воспринимаются как часть нашего естества. Мы часто обсуждаем кого-то и говорим: «Он всё время врёт», а потом добавляем: «Он такой человек». Как будто он врёт так же естественно, как дышит, и мы не отделяем способ его присутствия рядом с другими людьми от него самого. Это тоже важный постулат, пронизывающий идею психотерапии.

Третий постулат: именно отношение к этим усвоенным способам во многом определяет нашу жизнь. Терапия исследует способы, сформированные в ранних отношениях и присутствующие не очень осознаваемым образом, помогает их осознавать. За счёт этого они получают возможность меняться. Когда что-то хорошо осознано, мы обретаем некоторое влияние на эти способы.

Можно провести небольшой эксперимент. Здесь, у моря, легко подумать о том, как вы входите в воду. Я, например, независимо от температуры воды, погружаюсь бесконечно долго, очень маленькими шагами: сначала по косточку, потом по щиколотку. А кто-то бурно забегает в воду и сразу активно плывёт. Если присмотреться к тому, как вы входите в воду, можно заметить, как этот способ работает и в отношениях с другими людьми.

Можно спросить себя: как я присутствую в группе на третий день? Медленно ли погружаюсь или вхожу так, что всех забрызгиваю водой? Обычно мы не входим в воду с мыслью: «Так ли я взаимодействую с людьми?» Это становится заметно только при специальной фокусировке. Но способ, которым человек входит в воду, может быть похож на то, как он общается с клиентом в терапии.

Кто-то приходит на терапию и уже через час всё знает о клиенте: «Мне понятно, какой ты, с чем пришёл, давай работать с твоей мамой». Программа терапии как будто обеспечена на всю дальнейшую жизнь. Иногда, наоборот, и клиент, и терапевт чувствуют, что всё уже выложено на первой сессии и дальше будто нечего делать. А бывает, человек приходит, и его узнают очень долго: проходит два года, пять лет, а контакт всё ещё развивается очень медленно, как погружение в воду.

Я однажды наблюдала плавание двух очень разных психотерапевтов и подумала об этом. Один очень мягко входил в воду, а потом плавал стремительно и мощно — было понятно: лучше уйти с дороги и дать человеку плыть. И я подумала, что примерно так же он работает: медленно приближается к клиенту, фиксирует его, и клиент уже никуда не денется. Другой психотерапевт, напротив, резко и бурно нырял, а потом очень плавно, медленно, почти медитативно находился в бассейне. Это тоже был его способ. Вероятно, такие способы связаны с поведением, усвоенным в ранних отношениях.

Если исходить из этих оснований, целью терапии становится развитие у клиента особого опыта, в котором он встречается с признанием, пониманием себя и заботой о себе. Цель терапии — развитие осознанности, а не просто избавление от симптомов или развитие каких-то уникальных способностей. Речь идёт о таком качестве проживания своей жизни, при котором человек, с одной стороны, максимально внимателен к себе, а с другой — максимально адаптивен к тому, что происходит вокруг.

В гештальтерапии много говорят об эмоционально-чувственном контексте: об эмоциях, чувствах, аффектах. Если мы, например, предлагаем клиенту выразить злость, потому что видим, что он злится, но ничего больше с этим не делаем, мы обеспечиваем ему аффективное отреагирование. Но наша задача — придавать смысл эмоционально-чувственным переживаниям. Важно не только то, что человек чувствует или ощущает. Постепенно, во времени, важно создавать среду, в которой он сможет понимать и размышлять о том, что чувствует и переживает.

Мне кажется, это как раз о том, каким образом могут запускаться изменения. У гештальтерапии есть три главных основания: теория поля, феноменология и диалог.

Теория поля говорит о том, что всё взаимосвязано и взаимообусловлено, что в мире нет ничего первичного и ничего, что зависело бы только от вас. Если вы приходите в группу с каким-то настроением, оно влияет на группу. Изменившееся настроение группы, в свою очередь, влияет на вас. При этом ничто из этого не первично: неизвестно, почему именно с таким настроением вы пришли именно в эту группу.

Так же устроены отношения клиента и терапевта. Клиент приходит с определённым настроением и с темой, которую именно рядом с этим терапевтом возможно разместить. Терапевт, ориентируясь на неявные, имплицитные знаки, тоже понимает, каким ему сейчас лучше быть: может быть, к нему пришли как к папе, как к маме или чтобы посидеть как подружки. Это и есть поле.

Следующий важный стержень гештальтерапии — феноменология. Это то, как каждый человек создаёт смыслы. Наша феноменология возникает из того, в каких отношениях мы появились в этой жизни и какая среда нас окружала.

У Боба Резника есть прекрасная иллюстрация детской феноменологии. Маленькую девочку после Рождества спросили: «Дорогая Люси, понравилась ли тебе индейка, которую мы вчера ели?» Она ответила: «Сама индейка не очень понравилась, но мне понравилось то, что она перед этим ела». Это её способ создания смысла в том, что она видит в мире. Она видит именно это.

У каждого из нас есть опыт, пережитый во встречах с разными людьми. Поэтому, сталкиваясь с чем-то новым, мы можем придать этому смысл только исходя из феноменов, которые уже были в нашей жизни, и тех объяснений, которые давал нам окружающий мир.

Самый важный стержень, как мне кажется, — это диалог. Диалог — встреча двух феноменологий. Вчера говорили о встрече с парикмахером. Люди там могут встретиться, но феноменологии не обязательно встречаются: диалога может не быть. Парикмахеру, в сущности, всё равно, пришли вы или не пришли, почему вы опоздали, были ли у вас какие-то проблемы. У него есть свой листок записи.

Психотерапевт спрашивает, и именно в этот момент феноменологии могут встретиться. В этой встрече появляется разница, а разница — самое важное для изменений. Если опустить руку в воду определённой температуры, например около 36 градусов, то через некоторое время можно перестать ощущать руку, её границы. Во флоатинге используют именно этот эффект: ванну наполняют водой такой температуры, при которой перестаёшь чувствовать границы тела.

Чтобы вновь обрести границу, температура должна измениться в ту или другую сторону. Именно разница позволяет её осознавать. Так же и встреча двух феноменологий нужна, чтобы человек смог обнаружить что-то о себе.

Люди приходят к нам не с готовым пониманием повторяющихся процессов и не с ясной идеей, что именно в жизни нужно менять. Чаще они приносят содержания текущей жизни: конфликты, разводы, отношения с мужьями, жёнами, трудности на работе. Но в процессе терапии мы начинаем замечать повторяющееся: с мамой было примерно так же, как с мужем; с мужем человек ведёт себя так же, как на работе.

Обнаруживая этот процесс и замечая, как он отличается у клиента и у терапевта, мы можем в диалоге сообщить: «Твой процесс отличается от моего». В этом месте у человека появляется возможность свободы, свободы выбора. До этого он мог всё время действовать одним и тем же способом — с первым, вторым, третьим, четвёртым человеком. И только осознав это, он понимает, что можно поступить иначе.

Например, в детстве с родителями спорить было нельзя, и человек в двадцать пять или тридцать лет по-прежнему не спорит с ними. Но когда он слышит: «А я спорю с родителями», — может возникнуть вопрос: «А что, можно?» У того же Резника была сессия со взрослым мужчиной, который рассказывал, что у него ужасно болит голова, когда он приходит к маме. «Маму я очень люблю, но голова ужасно болит». Через некоторое время он сказал: «Это на злость. Да, я злюсь на неё, но как я могу злиться на маму? На маму же злиться нельзя». Резник спросил: «Откуда ты это узнал?» — «Мне мама так сказала». Всё, круг замкнулся.

В терапии, да и в жизни, есть такой парадокс. В обычном, неискушённом психотерапевтическом мышлении мы представляем хорошие отношения как отношения, где наши потребности максимально полно удовлетворяются. Хороший человек — это тот, кто без слов угадывает, понимает, что нам нужно, и делает именно то, чего мы хотим.

Но если посмотреть на это психотерапевтически, можно понять, что это не вполне хорошие отношения, а скорее отношения зависимости. Другой человек оказывается как будто в моей власти, а я незримо управляю им силой своих желаний. Это очень регрессивный, младенческий опыт: я чего-то хочу, другие прекрасно об этом догадываются, дают мне это и ещё радуются тому, что делают для меня то, чего я хочу. Как мама, которая говорит: «Как мы сегодня поели, какие мы молодцы».

Но это не совсем про хорошие отношения. Это про достаточно ранний опыт отношений. По всей видимости, хорошие отношения — это отношения, в которых мы максимально ясно и свободно находимся в контакте. В терапевтическом или просто человеческом — неважно — особенно сложным становится момент встречи с сильными переживаниями другого человека. Возможно, кто-то уже вчера, на второй сессии или в группе, встретился с чьими-то сильными, интенсивными переживаниями. Это непростое место.

Оно сложно потому, что для терапевта здесь много искушений. Когда клиент очень затронут, уязвим, чувствителен, терапевт, конечно, переживает собственную состоятельность: понимает, что не напрасно здесь сидит. Особенно когда человеку плохо рядом с нами, а мы можем его поддержать, — мы прямо большие молодцы. Но важно не двинуться в эти сильные переживания преждевременно, до того, как между терапевтом и клиентом возникнут какие-то отношения.

Любые сильные переживания требуют особого обхождения и достаточно хорошей, надёжной базы отношений. Для этого нужно распознавать, кто перед кем сидит. Я часто рассказываю такую историю. У моих родителей была знакомая супружеская пара: очень отстраняющаяся супруга и очень тревожный супруг. Однажды мы с ними отдыхали, и они так взаимодействовали, что я запомнила это на всю жизнь.

Он всё время чего-то от неё хотел, она ему была постоянно нужна. Он задавал множество вопросов: «А это куда положить? А это зачем? А где моя куртка? Где моя бритва? Где наше полотенце?» Такой тревожный человек. А она, видимо, уже была перегружена его тревогой и на всё отвечала: «Да». Он спрашивал: «Где моё полотенце?» — она: «Да». «Ты завтракать будешь?» — и тут она иногда попадала. Потому что если всё время отвечать «да» или «нет», иногда всё равно попадёшь.

В какой-то момент она мыла пол, а он решил обсудить с ней что-то более сложное: поедут они сейчас на лодке или не поедут, — вопрос, который явно не предполагал односложного ответа. А она по привычке сказала: «Да». Тогда он взял её за грудки и спросил: «Чего “да”-то? Чего “да”?» Она ответила: «Ну что говоришь, то и да».

Очень важно, чтобы терапевт не был такой женой. Внутри терапии он должен присутствовать всем своим естеством. Тот диалог, о котором говорил Дима, та встреча феноменологий — это не встреча каким-то дежурным, привычным способом. Это достаточно всеобъемлющее качество присутствия.

Если мы говорим о сложных, очень сильных переживаниях клиента, то, чтобы он мог разместить их рядом с нами, мы должны быть достаточно укоренены во взаимодействии с ним. Клиенту нужно хотя бы понимать, как смотреть нам в глаза, чувствовать, что за эти глаза можно держаться. К моменту, когда мы обращаемся к сложным переживаниям, должен появиться хотя бы более-менее устойчивый фон отношений.

Я таким образом косвенно предостерегаю терапевта от поспешного движения в сложные переживания клиента. Нужно заботиться о том, чтобы фон, в котором вы будете обращаться к этим переживаниям, был вами максимально распознан. Если человек сразу заливает вас слезами, очень соблазнительно немедленно броситься к нему в позицию взрослой, важной, значимой фигуры. Тогда на сессии будут прожиты какие-то чувства, наступит временное облегчение. Но для клиента это будет повторением уже много раз повторявшегося опыта.

Если же вы сначала заземлитесь и сможете сказать клиенту: «Плачь, это мне. Сейчас я уже могу это от тебя выдержать», — тогда у процесса появится какая-то польза. Я не вижу ничего зазорного в том, чтобы, если я мало знаю клиента и не чувствую, что моего представления о нём и его особенностях достаточно для работы со сложным материалом, сказать: «Да, я вижу, как тебе сложно. Тебе важно больше понять про этот опыт. Давай отправимся в это путешествие тогда, когда будем больше уверены, что сможем на что-то опираться, что ты сможешь на меня опираться».

В этом нет ничего зазорного, потому что психотерапия, даже если человек приходит с острыми реакциями, — это не ургентное, неотложное состояние. Кто-то из современных психотерапевтов, кажется, коллега, рассказывал, как пытался записаться к иностранному терапевту и с удивлением обнаружил, что тот отвечает на письма с интервалом в десять дней. Пишет: «Можно ли к вам обратиться на терапию?» Через десять дней получает: «Да, можно». Потом спрашивает, можно ли обсудить условия, — и ещё через десять дней приходит ответ: «Можем».

В конце концов он осмелел и спросил, почему терапевт отвечает с такой задержкой. Тот ответил: «Если у вас настолько неотложное состояние, что вы не можете подождать десять дней, вам не ко мне». Терапия подразумевает, что человек способен хотя бы какое-то время отставить свои переживания, не делать их немедленным фокусом работы. Если он совсем не может себя выдерживать, возможно, это состояние не психотерапевтического уровня.

Поэтому, когда клиенты приносят вам сильные переживания, а вам очень хочется стать терапевтоидными, помните: нет ничего зазорного в том, чтобы притормозить эти переживания, если вы пока не чувствуете достаточных оснований для отношений. Это нормально.

Ещё немного о сильных чувствах. Есть такой феномен, о котором вы, наверняка, слышали: проективная идентификация. Это большое понятие, оно требует отдельного исследования, но оно возвращает нас к тезису, с которого я начала: весь наш опыт присутствия первоначально формируется в ранних отношениях. И часто этот опыт довербальный. Мы его осуществляем, но не описываем.

Поскольку этот опыт невербальный, мы его не осознаём. Пока что-то не описано словами, оно не достигло кортикса. Поэтому мы всё время пристаём к клиентам: «Скажи, опиши, назови». Клиент говорит: «Я так чувствую». Здравствуйте, средний мозг. Для интеграции этого недостаточно; важно, чтобы переживание достигало более высоких структур.

Но неосознаваемый опыт никуда не исчезает. Клиент его делает. Когда какой-то опыт присутствует, но не осознаётся, когда он был диссоциирован в сознании, но не исчез, клиент начинает разыгрывать с нами в терапевтических отношениях ранние способы присутствия. Он не рассказывает нам об этом, а прямо делает это с нами: пугает нас, злит, старается угодить. Это способы, которые на ранних этапах обеспечивали человеку выживание.

Поскольку этот опыт невербальный, а мы находимся с клиентом в едином пространстве, мы начинаем на него реагировать. Клиент нас злит — и мы злимся или успокаиваем его, но тоже исходя из собственного опыта. Если я скорее склонен к агрессивному поведению, я буду отталкивать и отвергать клиента, а он будет пробиваться через мои защиты, проситься ко мне, пытаться сделать что-то для меня. Или, наоборот, я сразу возьму его на ручки, и мы вместе будем возмущаться ужасными людьми в его жизни, которые не делают для него того, что должны были сделать. Будем говорить про маму и папу.

Задача терапевта — чуть-чуть подняться над этим. Создать сложное движение метапозиции: я одновременно тот, кто что-то чувствует, и тот, кто смотрит на того, кто что-то чувствует. В этом смысле задача терапевта сложнее задачи клиента: всё время создавать этот фокус, эту метапозицию.