Контакт как движение поля

Сегодня мне хотелось бы поговорить о процессах, которые не только предваряют терапию, но и лежат в основе и терапии, и человеческих отношений. Чтобы обратиться к ним и удивиться им, я хочу вернуться к понятию, которое мы все знаем, которое есть в обиходе нашей жизни, но которому, возможно, не всегда придаём должное значение в профессиональной деятельности. Это понятие движения.

Почему я начинаю интенсив, первую лекцию, именно с него? Понятие движения — известный философский термин, философская концепция, которая исследуется уже несколько тысяч лет. Следуя за философами, можно сказать: всё есть движение. Это цитата Зинона Элейского, который говорил, что движение и материя являются творцами друг друга.

Когда мы обращаемся к теории гештальт-терапии, к теории контакта, используем понятия контакта и контактирования, мы также говорим, что контакт — это непрерывное движение в поле «организм — среда». Это непрерывный процесс изменения, процесс образования формы. Если вдуматься в это, можно представить любую ситуацию контакта, в том числе терапевтическую. Время течёт: секунда за секундой, минута за минутой. Сначала появляются маленькие изменения в движении, затем они становятся большими, заметными, ощутимыми. Не все эти изменения могут быть нами осознаны, зафиксированы, проанализированы: большая их часть останется скрытой от нашего внимания.

Рола Фанг, преподаватель, с которой я занимаюсь более десяти лет, вводит такую фразу о контакте: moving I, feeling me. Moving I — это «двигающееся я»: я в движении, я двигаюсь. Когда я двигаюсь, я вся нахожусь в этом движении и в процессе движения наталкиваюсь на ваш отклик. Feeling me — это чувствование, которое возникает от моего движения в тот момент, когда я начинаю видеть ваш фидбэк, вашу обратную связь.

Пока я не получаю обратной связи, я не чувствую, как двигаюсь. Иными словами, чтобы чувствовать своё движение, свою кинестезию, мне необходимо всё время получать обратную связь от среды, которая придаёт мне форму. Я двигаюсь каким-то образом, хотела бы двинуться ещё, но здесь есть кресло, и оно меня останавливает. Моё движение принимает форму в контакте с этим креслом.

Почему мы говорим не feeling I, а feeling me? Когда я двигаюсь, я ощущаю себя той, кто совершает движение. Но когда вы меня останавливаете, ощущения, которые я начинаю испытывать, возвращаются ко мне, начинают меня питать. Они движутся в обратном направлении. Когда я двигаюсь, я движусь к вам; когда начинаю что-то ощущать, это возвратный процесс, который идёт ко мне как рефлексия. Только в этот момент я начинаю понимать, что я сделала, какую форму обретаю рядом с вами и кто я именно рядом с вами.

Вспоминая теорию Self, мы говорим, что Personality возникает в постконтакте. Осознавание движения всегда возникает вследствие движения. Мы не можем одновременно двигаться и осознавать: сначала движемся, а затем тут же это осознаём. Не так, что я пять или десять минут двигаюсь перед вами, потом возвращаюсь в связь и только тогда понимаю, что произошло, хотя и это возможно. Но moving и feeling существуют непрерывно и последовательно: я двигаюсь — и осознаю, снова двигаюсь — и снова осознаю. Я движусь к вам и встречаю ваши взгляды, направленность, позу, дыхание, которые формируют меня в этот момент. Это и есть процесс контактирования, которым мы занимаемся.

В этом непрерывном движении происходит непрерывное ориентирование. Оно остаётся фоном всего процесса, всей последовательности контактирования — на этапе преконтакта, финального контакта, на подъёме контактной кривой. В процессе контактирования непрерывно меняются формы. Форма — это форма моего бытия, существования здесь, модальность моего контактирования и вашего контактирования.

Обратимся к Аристотелю. Он говорит: движение есть переход, нечто среднее между потенцией, стремящейся к осуществлению, и совершенной действительностью. Движение — это переход между тем, чего хочется, на что я направлена, между потенцией, возможностью и уже чем-то совершённым. Это поворачивает нас к понятию интенциональности. Движение интенционально: оно чем-то наполнено, каждое движение куда-то адресовано, и за ним стоит целая система мотивации.

Аристотель также говорит, что есть движущее и движимое. Я двигаюсь, я движущая, но я и движима вашей обратной связью. Вы движете меня и движимы мной. Это работает в обе стороны.

Движение всегда интересно. Не бывает неинтересного движения. Всё, чем мы обладаем в этом мире, — наше тело. Когда мы говорим о теле, мы неизбежно говорим о нашем бытии: мы существуем в мире через телесность. А телесность всегда находится в движении, потому что организм живой, потому что всё время что-то происходит. Поэтому для терапевтов важно обращать внимание на телесный процесс именно как на процесс движения.

Обычно телесными процессами мы называем что-то крупное: перемещение в пространстве, кинетику. Например, нужно перейти с одного этажа на другой, занять очередь в туалет, пройти между расставленными стульями. Но даже если мы не движемся или нам кажется, что не движемся, у нас есть дыхание. Дыхание — наш базовый телесный процесс. Когда вы делаете вдох, вы берёте что-то из среды, берёте воздух для себя; когда делаете выдох — отдаёте. В дыхании всегда есть обмен: я что-то беру и что-то даю. Мы можем сказать: «Он замер, он не дышит», но это не совсем так. Какое-то дыхание всё равно есть.

Этот обмен проявляется и в более приземлённых вещах. Если я хочу помочь кому-то разобраться в теории, важно, как именно я буду это делать: как смотреть на человека, как дышать рядом с ним, сможет ли он понять что-то из того, что я говорю. Мы снова возвращаемся к вопросу баланса между брать и давать, к вопросу присутствия и телесного сосуществования рядом.

Мы никогда не движемся в одиночестве. Мы движемся, и среда движется вокруг нас, отвечая нам. Поэтому возникающее движение всегда результирующее. Это моё движение или ваше? Это наше движение. Мы так сорегулируемся рядом, что возникает определённое движение. Поэтому мы говорим о движении поля. Это не совсем моё движение и не совсем ваше, а мелодия, которая звучит между нами, ритм, который можно почувствовать в пространстве между нами. Это то, как наши движения согласуются или не согласуются, в какие пустоты мы попадаем.

Часто бывает так: терапевт сидит и не знает, что спросить. Он думает: «Боже мой, я потерялся, надо что-то сделать». Клиент тоже может приходить на терапию с тревогой и переживать, что нужно всё время что-то говорить. Но если терапевт замедлится и попробует заметить: «Я сейчас в колоссальной тревоге, я не знаю, что делать», — он может спросить себя: «Как я чувствую себя в момент, когда не знаю, что делать? Как я вижу другого? Я вижу его чётко или размыто? У меня внутри всё колышется и дёргается или наступает пустота?»

То есть важно спрашивать себя о качестве своего незнания: я не знаю, но каково качество этого переживания, качество моего присутствия? Возможно, терапевт окажется более чувствительным к музыке, которая настраивается между ним и клиентом, и к тому, как сам клиент это чувствует. Возможно, для клиента это тоже пустота. Или, наоборот, внутри у него происходит нечто требовательное, настойчивое, такое: «бум-бум-бум-бум-бум». Мы всегда можем найти ответ, если обращаемся к тому, как настраивается поле контакта, как мы движемся относительно друг друга. Все ответы как будто уже здесь. Именно поэтому мы обращаем внимание на движение.

Я работаю с терапевтами, с клиентами и часто встречаю идею, что с телом нужно что-то делать: усилить движение, провести эксперимент. Это хорошие вещи: фокусировать, выделять, замечать. Но если бы мы больше акцентировали внимание не на том, что должны сделать с телом, а на том, как проживаем что-то вместе с телом, мы были бы ближе к тому, где находимся. Тело — не что-то отдельное. Это и есть мы, это и есть наш процесс.

Я хочу предложить вам маленький эксперимент. Постарайтесь заметить себя на стуле и не делать ничего специально: не нужно особым образом садиться, расслабляться, настраивать дыхание. Если эксперимент покажется кому-то слишком интенсивным, неприятным или ненужным, не делайте его. Здесь не вы ради экспериментов, а эксперименты ради вас. В любой момент можно сделать шаг назад и отказаться.

Заметьте, как вы сейчас сидите на стуле: положение тела, стоп, ног, корпуса, рук. Может быть, в руках есть какие-то предметы — просто отметьте это. Почувствуйте, как вы соприкасаетесь с опорой. Стоят ли стопы на полу или находятся в воздухе? Возможно, одна нога лежит на другой или вытянута. Это может ничего не значить, а может быть просто проявлением сенсорной жизни.

Заметьте, как корпус прилегает к спинке стула — или, возможно, не прилегает. Попробуйте почувствовать, как опора, среда движется к вам, чтобы встретить вас. Как спинка стула движется к вам, чтобы принять вас и дать на неё опереться. Как пол становится для вас нужной опорой. Можно немного поёрзать на стуле, чтобы лучше почувствовать точки соприкосновения, контакт тела с одеждой, телесный контакт с самой простой средой, которая сейчас есть.

Мы никогда не можем заметить ощущение тела вне среды. Телесные ощущения всегда даны нам в контексте ситуации, в контексте конкретной среды. Возможно, вы заметите напряжения в теле и то, как они размещены. Почувствуете, готовы ли вы отдать себя опоре, на которой находитесь, или вам больше подходит немного удерживать себя самостоятельно.

Можно попробовать как маленький эксперимент: чуть больше держать себя, а затем чуть больше позволить опоре держать вас. Потом снова поддержать себя самим и снова дать опоре вас удержать. Так вы сможете заметить свои предпочтения, свой способ быть в контакте, быть в движении с чем-то. Вы увидите, сколько себя готовы поместить в эту среду, отдать ей, уступить ей, а сколько не доверяете и предпочитаете удерживать сами.

Здесь нет правильного ответа и правильного решения. Не нужно обязательно разваливаться на стуле или, наоборот, сидеть строго вертикально. Каждый знает, как ему лучше. Каждый прожил свою жизнь и в её ходе научился брать ответственность за себя, с чем-то справляться. Ваш паттерн, ваш способ всегда с вами — даже в этой простой ситуации.

Если вы замечаете напряжение, обратите внимание не только на корпус, но и на язык. Как вы его держите? Прижимаете ли кончик языка к верхнему нёбу, как делают некоторые, или позволяете ему лежать внизу, слегка касаясь передних зубов? Не обязательно говорить вслух, как именно вы это делаете: пусть это останется вашим маленьким секретом. Но вы можете заметить, что в более тревожной ситуации поднимаете язык вверх, словно цепляетесь за него и находите в этом опору. Когда ситуация спокойнее, вы можете позволить языку расслабиться — как будто, удерживая язык, вы удерживаете всего себя.

Мы называем это ретрофлексией. Мне хочется немного об этом поговорить, потому что в гештальт-терапии понятию ретрофлексии очень часто придают негативный смысл: «Я в ретрофлексии — это нехорошо». Вообще-то ретрофлексия прекрасна.

Очень часто ретрофлексия поджидает нас в начале любой терапевтической ситуации. Да, я пришёл исследовать жизнь, говорить о себе и так далее. Но откуда я знаю, что могу делать это с тобой? Я смотрю на тебя, отвожу взгляд и чувствую, как начинаю останавливаться в твоём взгляде. Ты ещё ничего не сказал. Это пререфлексивное: мы ещё не начали никакого разговора по существу, а уже остановились друг перед другом.

Я — вежливый терапевт, который говорит вежливо, потому что не знает, кто его клиент, и ему нужно быть немного осторожнее. А я — клиент, который тоже не может сразу наброситься со своей яростью. Иными словами, мы прибегаем к тем формам, к которым всегда прибегали в сложной ситуации. Поэтому начало терапевтической ситуации — это всегда ситуация тревоги и ретрофлексии.

И что же с этим делать? Должны ли мы немедленно наброситься на ретрофлексию, развернуть её и изменить привычный способ? Я уверена, что нет. Когда я прихожу к другому человеку, важно спросить: к кому я прихожу, как я вижу этого человека, кто он для меня? В каком-то смысле в начале контакта мы друг для друга чужеземцы. Мы не просто другие люди, мы, возможно, как инопланетяне. Совершенно непонятно, сколько между нами общего и может ли оно вообще быть.

Сделаю ли я тебя своим? Пойму ли какую-то твою часть? Почувствую ли, что в твоём присутствии могу раздвинуться больше, сказать больше, почувствовать больше, рискнуть больше — или нет? Когда это настроится, я думаю, это будет практически конец терапии. Большую часть времени мы пребываем в состоянии непрерывного риска: пробуем и очень часто останавливаемся.

Вчера мы обсуждали Бубера или Винникотта: можем ли мы сделать другого своим? Винникотт мне очень нравится тем, что говорит: нет, никогда мы не можем сделать другого своим. Другой всегда останется другим, иным. Мы можем понять какой-то его аспект, но не всё.

Мы оказываемся между Сциллой и Харибдой. С одной стороны — изначальная тревога, неясность, неопределённость, чуждость. Это ужас, и в этом пространстве мы пытаемся двигаться, замирая в ужасе и ретрофлексируя. С другой стороны — экспериментируем, пробуем, может быть, наполняемся верой или надеждой, получаем взгляд, который помогает сделать ещё один шаг вперёд.

Мне хочется сказать о том, что мы можем делать в начале ситуации как терапевты, к чему можно призывать и клиентов, и супервизоров, и нас всех, и себя саму. Потому что я тоже часто оказываюсь в этой ситуации и чувствую то, что происходит. Можем ли мы вернуться к тому, чтобы замечать дыхание? В любой момент — когда всё комфортно, когда что-то некомфортно, когда что-то непонятно — можем ли мы вернуться к осознаванию дыхания, заметить, какое оно: поверхностное или глубокое, как я дышу? И через это попробовать заметить процесс.

На самом деле первые интервенции терапевта направлены не вовне, а на себя: найти, где я нахожусь, что со мной происходит, как я дышу в этой ситуации, какой процесс устанавливается между нами. Всегда хочется быстрее понять, придать смысл. Но я ещё раз хочу сказать: нельзя придать смысл впереди ситуации. Смысл появится в конце.

Если мы рискуем что-то делать, ориентируясь на свои ощущения, на движение поля, и откладываем построение смысла, надеясь, что со временем всё соберётся, смысл появится и мы вместе с клиентом сможем его придать, тогда не нужно торопиться всё сразу понимать. Нужно дать себе время: время понимания, время проживания. Почувствовать это как процесс.

Может быть, можно найти какие-то метафоры происходящего. Они могут быть самыми разными: «Я как сквозь землю проваливаюсь», «Я как будто в темноте», «Как будто мы не движемся». Но недвижение, ещё раз повторяю, — это движение. Всё есть движение, и недвижение тоже есть движение. Если я не знаю, что мне делать, это движение, важное движение в этой ситуации.

По поводу ретрофлексии я хочу призвать вас не делать ничего быстрого, чтобы немедленно её изменить или вывести. Ретрофлексию прежде всего важно уважать. Это способ творческого приспособления, это то, как мы выжили. Без этой ретрофлексии мы не могли бы выжить. Первое, что мы можем сделать, — признать и уважать симптом.

Главное — знать, как, где, что и в какой момент мы ретрофлексируем. В какой момент я напрягаюсь больше, в какой — меньше? Если я смогу обнаружить, в какой момент начинаю себя сдерживать, это даст мне очень много. Если клиент сможет больше узнавать, что он ретрофлексирует, как он замораживается и размораживается, как он о чём-то не говорит, — этого уже достаточно. Необязательно сразу о чём-то говорить; достаточно понять, что именно здесь мы останавливаемся.

Тогда мы движемся маленькими шагами. Это поддерживает клиента и поддерживает нас. Когда мы исследуем, что, где и когда происходит, мы делаем терапию исследованием, а не лечением, не изменением и не коррекцией. Мы приглашаем другого раскрыть наше общее бытие в этой ситуации: то, как мы движемся и не движемся.

Я часто слышу от терапевтов на длительных супервизиях: «Но она этого не делает. Сколько мы уже над этим работаем, а она никак не бросает мужа, не бросает курить, неважно что. Никак не встаёт на левую ногу, всё стоит только на правой». Представьте младенца, который сосёт палец. Вы думаете: это вредно, надо забрать у него палец, наругать его, намазать палец горчицей — и он перестанет его сосать.

Но тогда вы забываете, что, когда младенец держит палец во рту, палец для него — другой человек. Это ретрофлексия: он создаёт для себя ту среду, которой у него нет. Он находится в тревоге, в одиночестве, в пустоте, рядом нет другого человека. И вместо того, чтобы дать ему другого человека, вы забираете у него его другого человека. Это только усилит тревогу.

То же самое можно сказать о пациенте, который раз за разом не использует левую ногу — здоровую левую ногу. Я могу предположить, что мы как терапевты или клиент как клиент всё ещё не можем построить отношения, в которых он получит меня как присутствующего. Значит, мы ещё не вполне присутствуем для него, ещё не создали среду, на которую он сможет опираться. Когда это появится, он сможет делать это сам, и ему уже не будет нужно прежнее приспособление.

Иными словами, мы не работаем с симптомом. Мы работаем с бытием, с присутствием, с существованием. У клиента — у любого человека, у меня как клиента, у всех нас — могут уйти годы, очень много времени, чтобы рискнуть и попробовать то, чего он никогда раньше не пробовал. И, конечно, в небольшом пространстве времени вряд ли можно ожидать каких-то глобальных перемен. Но если мы будем заниматься именно исследованием и не торопиться, это создаст очень хорошую опору.