Терапевтический диалог как пространство порождения смысла

В процессе осмысления недели у меня возникло понимание, что у нас очень много схожих концепций, пониманий, идей. И какой-то диалог уже готов возникнуть.

Наша лекция началась с взаимного непонимания: мы договорились встретиться и не поняли друг друга. Но, возможно, эта лекция даст надежду, что не всегда удается понять друг друга с первой попытки. Главное — продолжать пытаться это делать. Поэтому я продолжаю пребывать в некотором особом эмоциональном состоянии. Я хотела привести вам пример и позже к нему вернусь, думаю, тогда станет понятнее.

Сегодня у нас уже четвертый день интенсива. Многое случилось, и еще многое может случиться. Мы активно вступаем и в человеческие, и в профессиональные отношения. Поэтому назрел вопрос: чем психотерапевтическое взаимодействие отличается от обычного человеческого?

Как только эта разница проясняется, становится значительно легче ориентироваться в терапевтической ситуации. Пока мы плывем в этом пространстве, а оно объективно очень сложное, возникает спутанность. Трудно понять: для чего я здесь, что я делаю, что мне делать, как относиться к своей деятельности. Мне кажется, это очевидно со стороны терапевта, но для клиента это тоже поиск. Есть еще супервизоры и тренеры, которые также находятся во взаимодействии. Поэтому мы вернемся к теме диалога и взаимодействия, начатой в прошлый раз, и попробуем развить ее в эту сторону.

Представьте себе, что сейчас неожиданно на улице пошел снег. Или, как вчера, случился хрустальный дождь. Для нас это большая редкость. Я уверена, что мы на минуту вздрогнем, ошалеем, сильно впечатлимся, может быть, замрем. Совершенно ясно, что мы этого не ожидали. Даже если кто-то видел прогноз, в котором говорилось, что возможен дождь или снег, сам момент все равно застает нас неожиданно.

К нему невозможно подготовиться. Что-то воздействует на нас, и мы немедленно оказываемся под воздействием происходящего. Когда мы пытаемся это выразить, иногда не хватает слов. Это всегда звучит так: «Это происходит со мной». Невозможно сказать: «Я что-то делал в этот момент». Это нечто неструктурированное, непонятное. В этой точке есть только ощущение «я», но еще нет смысла происходящего.

Эмоциональный спектр здесь может варьироваться от изумления, в котором еще сохраняются энергия и интерес, до страха или ужаса. В такой застигнутости мы можем оказаться в любой момент, в любой точке пространства: может произойти событие в стране, авария, кто-то может признаться вам в любви. У нас произошло недопонимание — и для меня в этом смысле пошел снег. Я пребываю в таком удивлении.

Если это состояние ближе к полюсу страха или ужаса, в нем можно надолго застрять — уже без поиска смысла. Но если в нем остается хотя бы аспект изумления, возникает возможность двигаться дальше. Это еще не любопытство, а скорее недоумение, открытый рот. Но, как говорит Платон, изумление рождает философию: философ возникает из изумления. Как только появляется вопрос, как только вы чего-то не понимаете, может возникнуть интересный ответ.

Для этого состояния можно использовать красивое старинное греческое слово «патос». Оно означает, с одной стороны, быть под воздействием, находиться в страдательном залоге; с другой — страдание и одновременно страсть. Это драматическое состояние, в котором мы немедленно оказываемся.

Только следующим шагом становится попытка придать смысл состоянию, этому патосу, превратить его в слова, в какой-то принцип. Тогда появляется логос: слова, названия и возможность немного регулировать происходящее — в том числе регулировать его совместно. Пока нет слова, смысла и понимания, совместная регуляция практически невозможна. Но когда появляются мысли, называние, символизация, своего рода кодировка, из этого может родиться то, что Вальденфельс называет ответом: ответ на воздействие, которое было к нам обращено или под которым мы оказались.

Дальше мы будем говорить о том, как соотносятся воздействие и ответ, как они связаны. Воздействие всегда приходит слишком рано: мы никогда к нему не готовы. А наш ответ, который мы создаем, всегда запаздывает, оказывается слишком поздним. Потом мы думаем: «Если бы я знал, надо было сказать вот это и вот это». Но это приходит только потом.

Между воздействием и ответом есть пространственно-временное смещение, щель. Они связаны и в то же время не могут существовать друг без друга. Ответ порождается воздействием, а затем сам превращается в воздействие. Именно это непрерывно происходит в диалоге: мы касаемся друг друга воздействием и получаем ответ другого.

Важно, что значит быть под воздействием. Мы находимся под воздействием не только внешних событий и ситуаций, но и внутреннего. Мы сами воздействуем на себя: есть прошлый опыт, весь неосознанный психический материал, который определяет, что именно мы будем осознавать в конкретный момент. Быть под воздействием — значит просто быть и совершать усилия по осознаванию, по приданию смысла тому, как именно устроена ситуация.

По большому счету задача психотерапии — пригласить человека исследовать, как устроено то, что прямо сейчас с ним происходит. Это, пожалуй, главный вопрос. Пользоваться тем, что дает нам психика, мы и так умеем. Другое дело — попробовать немного посмотреть на свои психические процессы со стороны, из третьей позиции.

Сегодня мы будем много говорить о позиции третьего. Это то, чему нас, вероятно, больше всего обучают в психотерапевтических отношениях: психотерапевтическому зрению. Изначально такая способность не дана, она начинает отрастать, когда человек приходит в терапевтические отношения. Способность знать вообще очень хитрая: как мы понимаем, что что-то знаем?

В ответе другого мы всегда обнаруживаем нечто, что не полностью совпадает с нами. Другой ждет одного, а мой ответ никогда не совпадает с его ожиданием тотально. Через это несовпадение и происходит некоторое укрупнение, прояснение: я вижу в другом чуть больше, чем он сам в себе видит, или, наоборот, чего-то меньше. Возможны очень разные вещи.

Мы существуем втроем: я, мое ощущение себя прежнего, предыдущего, и другой человек. Получается, что мы как бы воссоздаем себя. Здесь можно вспомнить фразу Вергилия: ребенок узнает свою мать по улыбке. На первый взгляд можно сказать, что ребенок знает, как улыбается его мать, и поэтому отличает ее от всех остальных. Но мысль глубже: когда ребенок видит, как мать смотрит на него и улыбается ему, он узнает себя.

В момент, когда ребенок получает улыбку матери, у него возникает ощущение себя. Он получает недостающие кусочки того, что мать видит в нем, наполняется этим ощущением себя. Именно поэтому он может узнать мать по ее улыбке.

Продолжая французскую традицию, вспомним Лакана. Он говорил, что субъект, то есть каждый из нас, расщеплен. Это расщепление можно увидеть в ситуации, которую сейчас описывали: мы одновременно существуем в двух измерениях. С одной стороны, мы смотрим на себя изнутри — это взгляд первой позиции. С другой стороны, есть взгляд снаружи, взгляд другого, который смотрит на нас.

Этот взгляд создает смутное волнение, потому что нам кажется — и это не просто кажется, — что другой видит несколько больше и иначе, чем мы видим себя изнутри. Это расщепление мы пытаемся преодолеть. Если немного сгладить углы, можно сказать, что мы пытаемся преодолевать его из третьей позиции: совместить первую позицию, из которой я смотрю на себя, и вторую, из которой на меня смотрит другой.

Так возникает третья позиция, в которой соприкасаются наши взгляды, мысли и переживания. Мы пытаемся перекинуть мостик между двумя полюсами. На какое-то время в диалоге субъект может перестать быть расщепленным. Но это не происходит навсегда: затем мы снова и снова вынуждены совершать эти усилия. И именно эти усилия для нас важны.

Лакан пишет: «Ты никогда не поймаешь меня там, где я вижу тебя; ты никогда не поймаешь меня в моем взгляде; ты никогда не поймаешь в моем взгляде то, что я хочу в тебе увидеть».

Тогда возникает практический вопрос: что делать, когда взгляд другого оказывается для меня слишком сложным? Или когда я вообще не вижу взгляда другого? Чтобы попробовать на это ответить, вернемся к раннему психическому развитию. В общем-то, там закладываются все сложности, хотя затем они определенным образом решаются в терапии.

В раннем возрасте есть важная стадия психического развития — диадные отношения. Это отношения матери и младенца. Мать здесь может быть не обязательно биологической матерью: это любой значимый объект, человек, от которого ребенок зависит и который поставляет ему строительные материалы для построения психического.

Диадные отношения важны потому, что в них должен сформироваться хороший внутренний объект. То есть ребенок должен получить возможность опираться на самого себя: взять материнскую функцию заботы о себе, поместить ее внутрь и постепенно самому начать хорошо о себе заботиться. Грубо говоря, речь о том, могу ли я сам справляться со своей тревогой или мне нужно постоянно дергать маму, какого-то большого другого и спрашивать, все ли в порядке.

К сожалению, эта стадия не всегда проходит достаточно хорошо, и у ребенка не всегда появляется хорошее внутреннее ощущение себя. Тогда ему крайне сложно перейти на следующую стадию — стадию триады, когда в паре появляется кто-то другой.

Если я еще не напитался любовью и вниманием, если не чувствую себя достаточно хорошо, появляющийся третий становится слишком опасным. Он разрушает еще не до конца сформированное переживание моей собственной самости, моей психики. Тогда взгляд другого не обогащает меня, а может разрушить то, в чем я сам еще не уверен.

Испытывая такую сложность, мы начинаем требовать слияния — от другого человека в терапии или в партнерских отношениях. Мы требуем, чтобы нас понимали только так, а не иначе. «Ты меня понимаешь, ты даешь мне заботу и любовь, но это не то: это твоя любовь, а мне нужна конкретно вот эта любовь». И мы все время находим, что нам что-то не подходит, негодуем оттого, что нас недостаточно хорошо отражают, и оказываемся в своем несчастном круге.

Другой вариант — когда любовь предлагается в обмен на нарциссическую идентификацию. Другой как будто говорит: «Я буду тебя любить, если ты будешь хорошо играть на скрипке». Обычно это звучит не так явно, но смысл примерно такой: вот этот кусочек тебя я буду любить, а другую часть — нет. И тогда взгляд другого очень сильно и грубо определяет форму бытия, в которой мне придется находиться.

В этой конструкции возникает тотальное отсутствие или, во всяком случае, очень сложное переживание себя. Я все время обращаюсь к другому как к некоторому арбитру реальности.

Но это мгновенная реакция, гомеостатический резонанс: еще никто ничего не успел подумать, а реакция уже есть. Мне кажется, Макс говорил, что это диадное взаимодействие, построенное в основном из таких реакций друг на друга. Там очень мало понимания того, что именно адресовано другому, не так много речи, не так много осмысления. Мы, по сути, находимся в одном и том же: стоит одному человеку отвлечься от этого, и второй резко останется в одиночестве.

Например, если кто-то резонирует мне восторженной любовью, а потом я остаюсь один, я, конечно, буду требовать от других людей такой же восторженной любви — никак не меньше, ровно того, что мне давали. Бывают такие резонансы, о которых Макс говорил на примере мистического взаимодействия: «Играй на скрипке — и я буду тебя любить». Или когда ребенка садируют, когда ребенок, например, проходит огромное количество операций, ему делают некачественный наркоз и ему больно.

Отражение, резонанс в таких случаях всегда как-то искажены. Ребенок получает от среды обратную реакцию, но она настолько неконгруэнтна тому, что он чувствует, что это всегда очень больно. Диапазон этих ответов — или, скорее, реакций, которые получает ребенок, — огромен. Именно поэтому так сложно интегрировать и то, и другое. В каком-то смысле я остаюсь заложником того паттерна, который у меня есть. И никакого третьего здесь, конечно, нет: нет третьего, нет речи, нет осознавания, нет осмысления.

Теперь немного о практике. О ней сложно говорить так, чтобы получился какой-то протокол; скорее, это направление мысли. У Фрейда есть замечательная ранняя статья «Воспоминание, повторение и переработка». Если переводить на наш язык, воспоминание — это закрытый гештальт. Повторение — гештальт приоткрытый, из которого как будто дует. А переработка — попытка приоткрытый гештальт перевести в категорию закрытого.

Клиент приходит в терапию с незакрытыми гештальтами. Он размещает в отношениях с нами свои сложные, ранние переживания и повторяет с нами те отношения, которые нуждаются в переработке, в более творческом проживании. Клиент приносит тот способ отношений, в котором он вырос, который его сформировал, и строит эти отношения с нами.

Задача терапии — скорее предложить другой тип отношений, который дает клиенту возможность, с одной стороны, почувствовать себя, а с другой — почувствовать себя не просто в вакууме, а в отношениях. С одной стороны, мы предлагаем клиенту развернуть с нами тот тип отношений, к которому он привык, как-то попасть в эти отношения. А другой рукой пытаемся угадать, что ему нужно с другого полюса, еще недостаточно сформированного, что может добавить новый опыт.

Идея двух полюсов, конечно, слишком примитивна, я упрощаю, но она задает направление. Мы начинаем понимать, что сейчас важно дать клиенту, в каких отношениях, в каком отношенческом ресурсе он нуждается, чтобы чуть по-другому переживать себя в отношениях. Можно добавлять клиенту переживание собственной самости, спрашивать о том, что сейчас происходит внутри, фокусироваться на интроспекции. А можно делать больший акцент на том, какое впечатление ты производишь на другого и что другой тебе возвращает.

И здесь перед терапевтом стоит большая ответственность: что именно я выбираю возвращать? Самораскрытие терапевта не означает, что он делится всем, что приходит ему в голову. Иначе мы ничем не отличаемся от клиента: все, что я почувствовал, сразу сказал, потому что я такой же человек, как и ты. Но зачем это говорить? Почему? Какой в этом смысл? Как это помогает клиенту?

Когда Риска говорила, что терапевтические отношения взаимны, она одновременно говорила, что они асимметричны: мы оба участвуем в отношениях, но у терапевта больше ответственности. Эта ответственность состоит в том, что он не просто что-то чувствует и делает, а понимает и осознает, что именно с ним происходит, какое отношение это может иметь к клиенту и какая польза может быть от его самораскрытия.

Терапевтическая ситуация асимметрична. Диалог вообще асимметричен, поскольку мы говорим о смещении и расщеплении, которые все время присутствуют. Но терапевтическая ситуация асимметрична еще и потому, что в нее вступают два человека с разными целями и задачами, а это пространство принадлежит клиенту. Это наше рабочее пространство, но мы в нем для клиента.

Асимметрия связана с разной способностью давать ответ. Мы надеемся, что у терапевта больше способности удержаться в пространстве между реакцией, гомеостатическим реагированием, гомеостатическим резонансом и ответом. Терапевт может позволить себе задержаться, почувствовать происходящее и начать создавать ответ.

Фрейд пишет, что терапевтические отношения — это новое издание старых объектных отношений. Ференци говорит, что в терапии клиент встречает терапевта, а терапевт — это родитель иного рода, не тот же самый. И Ференци говорит, что реакция переноса — это попытка исцеления. Она всегда является попыткой структурировать, повторить, сделать более понятным то, что совсем непонятно. Поэтому клиент и делает то, к чему привык.

Наша задача как терапевтов — создать зазор между тем, что мы ощущаем, и тем, что мы отвечаем. Более того, у нас никогда нет готового ответа. Ответ всегда слишком поздний, воздействие — всегда слишком раннее. Нам дается немного времени, чтобы создать этот ответ.

Нужно помнить, что все клиенты разные. Мы не можем работать со всеми стандартно и одинаково. Если вас учат, что определенным клиентам надо задавать определенные вопросы, это может быть полезно, но у нас нет шаблонного клиента, которому эти вопросы обязательно подойдут. Иногда вместо вопросов нужно подарить клиенту присутствие, подарить ему взгляд.

Например, для клиентки, пережившей огромное количество операций, каждый вопрос может быть как вонзающаяся игла. Что мы можем дать такому человеку? Мы можем быть рядом с ней, как если бы наш взгляд был даже не бинтами — потому что представьте, как больно накладывать бинты или пластыри, — а воздухом, который снимает боль с ее ран.