Теория диалога

Товарищи, доброе утро. Давайте начнём нашу лекцию. Тема сегодня — философия диалога. Она требует особого уважения к человеку, который говорит, поэтому мы попросим вас о внимании.

Мы будем говорить о диалоге и отношениях, попробуем проследить линию мышления, которая привела к философии диалога. Это довольно позднее достижение: философии диалога всего около ста лет, это совсем юная попытка мыслить отношения. Мы поговорим о диалоге как о пространстве, в котором возможны терапия, встреча двух людей, их изменения, раскрытие и укрепление идентичности. О том, как быть в контакте, как ухаживать за диалогом и взращивать его. Для терапевта это особенно важно, потому что клиенту, приходящему в терапию, часто трудно находиться в таком пространстве: он не умеет быть в диалоге.

Для чего диалог нужен в терапевтических отношениях? Очень часто в терапии мы оказываемся в позиции, когда не знаем, что делать. Это совершенно нормально: то, что мы делаем в терапии, не всегда укладывается в наши теории и не всегда ими описывается. Мы часто действуем интуитивно, на кончиках пальцев, и лишь потом даём название тому, что сделали. Разрыв между тем, что мы делаем своим присутствием, и тем, как мы потом это называем, будет всегда. Диалог помогает оставаться на плаву, когда заканчиваются теории. Можно сказать, что это метатеория, теория теорий, которая позволяет присутствовать в терапии, когда мы не знаем, что делать.

Чтобы описать особенности диалога, позволяющие сохранять терапевтическую позицию, важно сделать небольшой исторический экскурс и проследить эволюцию самого понятия. Диалог — это отношение «я» и «ты»: есть первое лицо, «я», и второе, «ты». Но и эти понятия существовали не всегда. Понятие «я», например, появилось в философии Декарта. Декарт сказал: «Я мыслю, следовательно, я существую». Это означает, что для меня существует только то, что я могу помыслить. Внутри собственной психики у меня нет способа усомниться в том, что воспринимаемое мной действительно таково.

Грубо говоря, если я сошёл с ума, у меня белая горячка и я вижу идущих ко мне зелёных человечков, у меня нет возможности усомниться, что что-то может быть не так. Тогда другой оказывается арбитром реальности, к которому можно обратиться, чтобы, возможно, выйти из слияния со своим опытом. Клиент приходит в терапию именно в таком слиянии. Наша задача — быть тем «ты», к которому он может обратиться, чтобы пересмотреть какие-то существующие у него представления.

Кант сформулировал другую важную мысль: другой человек, это «ты», к которому я обращаюсь, для меня закрыт. Я не могу получить непосредственный доступ к содержанию психики другого человека. Другой — вещь в себе. Я не могу посмотреть на твою ситуацию твоими глазами. Поэтому даже если терапевту кажется, что он очень хорошо понимает клиента, иногда даже лучше, чем клиент понимает себя, это не совсем так. Клиент знает себя лучше, а терапевт может лишь догадываться о том, что с ним происходит.

Терапия, по сути, является совместным конструированием общего значения. Это не ситуация, в которой терапевт прочитал четыре книги, всё понял про клиента и теперь рассказывает ему, куда двигаться. Всё гораздо сложнее. Другой обладает важными для меня качествами, и возникает вопрос: как вообще появляется моя психика? Один из ответов состоит в том, что она появляется в контакте с другим, который отличается от меня. В отношениях с тем, кто не такой, как я, кто обладает другой психикой и другими качествами, возникает моя собственная психика.

Если моя психика изолирована и психика другого тоже изолирована, если, как говорил Лейбниц, в этих монадах нет окон, то как появляется мой мир? Он появляется через диалог, контакт, отношения, через формирование третьей позиции. Третья позиция — это нечто, что не является полностью ни мной, ни тобой. Вместе с другим мы создаём общее видение, общее представление там, где наши мнения частично перекрываются и возникает совместность.

В таких отношениях я могу быть замечен и сам могу заметить другого. Когда появляется нечто третье, это становится следующим шагом развития: я немного выхожу за пределы собственной системы, беру новое знание, новое представление и через диалог обогащаю свою психику. Через диалог расширяется то, что я способен помыслить. В этом смысле задача терапии не только в том, чтобы избавить человека от страдания, хотя мы, конечно, приходим ради этого, но и в том, чтобы клиент через отношения с терапевтом узнал о себе больше. Это знание находится не у терапевта как у единоличного держателя истины о клиенте, а в том, что происходит между ними. Задача терапевта — удерживать диалоговое пространство и поддерживать возможность клиента узнать о себе что-то новое.

Можно вспомнить Бубера и его понимание отношений «я — ты» и «я — оно». Начинающим терапевтам часто трудно видеть в другом другого человека. Они используют его как «оно», как функцию: как будто с ним нужно что-то сделать, на него повлиять, его исцелить, причинить ему счастье, принести любовь — и тогда он исцелится. Но в буберовском смысле исцеляющим пространством является диалог, в котором есть «я» и «ты». Диалог — это не просто действие, а состояние. Процесс постоянно течёт, и мы выращиваем состояние присутствия, состояние бытия в диалоге.

Есть прекрасная метафора Гингера: гештальт-терапевт подобен химическому катализатору. Он ускоряет и усиливает протекание реакции, действует в небольшом количестве, способствует достижению внутреннего равновесия. Сила его действия зависит от физического и психического состояния, а по окончании реакции он остаётся неизменным. Клиент же ещё больше становится самим собой. Это метафора того, как мы позволяем человеку раскрываться, уходить с уровня ролей и выходить к своей истинной сущности. И раскрывается это только в диалоге с другим человеком.

Мой мир появляется в результате неприятной, но необходимой катастрофы — сепарационной травмы. Ребёнок отделяется от матери и вынужден развивать собственную психику, чтобы выполнять те функции, которые раньше выполняла мать. Наша психика — результат большого разочарования в том, что даже самые прекрасные и идеальные отношения конечны. Поэтому нам приходится отращивать своё «я», чтобы компенсировать отсутствие родителя.

Мир появляется в отношениях со значимым другим в самом прямом смысле. Мать называет состояние ребёнка. У маленького младенца ещё нет языка; мать называет то, что с ним происходит, аффект ребёнка снижается, и вместо сырого аффекта появляются слова. От этого становится легче, а словами манипулировать проще, чем предметами. Но здесь важны качество опекуна, его способность угадывать и точно называть то, что со мной происходит. К сожалению, опекун не всегда бывает идеальным.

Поэтому психика, с которой потом приходится иметь дело, строится не всегда из качественных материалов. Где-то подрядчики чего-то не довезли, где-то сэкономили, где-то прораб немного обманул. В итоге постройка получается кривоватой: где-то дует из щелей. Так происходит потому, что она формируется в зависимых отношениях. Ребёнок не может отвергнуть то, что ему не подходит, и вынужден соглашаться с тем, как его видит другой, от которого он зависит и без которого не может выжить. Мать может сказать ребёнку: «Я тебя в детский дом отдам», но маленький ребёнок не может ответить ей отказом. У него мало власти, и он вынужден принимать образ, который ему предлагают.

В психоаналитическом понимании наше «я» одновременно является и латами, защищающими от травм, и тюрьмой, в которой мы вынуждены находиться, пока не приходим к терапевту. Эту постройку можно понемногу подлатать. Здесь важны две логики. Первая — логика требования: в зависимых отношениях мне приходится быть тем, кем меня хочет видеть более сильный и властный другой. У меня нет возможности сказать «нет».

Есть и логика желания, которую связывают с Гегелем и его поздними интерпретаторами. Я могу требовать от другого удовлетворения своей потребности, не принимая во внимание, хочет он этого или нет. Но тогда мне нужно организовать вертикальные, властные отношения. По такому типу часто устроены эмоционально зависимые отношения.

Логика желания сложнее и требует больших психических сил. Допустим, мне хочется, чтобы другой удовлетворил мою потребность. Но для этого нужно, чтобы он сам захотел её удовлетворить. Тогда я начинаю думать: чего хочет другой и как мне занять место его желания, чтобы я мог от него что-то получить? Я не могу получить к человеку прямой доступ, не могу наверняка знать, что ему нужно, а могу только угадывать. Я всё время вынужден рисковать, делать шаг вперёд, не зная, к чему он приведёт. Приходится принимать риск отвержения, риск не угадать, услышать: «Нет, ты вообще всё плохо понимаешь». Возможно, я никогда не достигну того места, в котором другой захочет сделать шаг навстречу.

В логике желания мы вдвоём пытаемся найти третье место, в котором я смогу удовлетворить свою потребность через тебя, а ты — через меня. В терапевтических отношениях особенность состоит в том, что терапевт в идеале не хочет от клиента ничего напрямую. Это особые отношения, в которых должна исключаться логика требования. Терапевт не ищет у клиента удовлетворения собственных человеческих потребностей. Отсюда этический запрет на двойные отношения: терапевт не должен получать от клиента подтверждение своего профессионального мастерства.

Терапевт ничего не хочет от клиента, кроме как пригласить его исследовать устройство собственного психического мира. Тогда появляется возможность не делать с клиентом что-то специально. Нет необходимости желать, чтобы его жизнь непременно улучшилась, чтобы он развёлся или женился, сменил работу или не сменил её. Как только терапевт начинает вмешиваться и думать о конкретных изменениях в жизни клиента, о том, чтобы он лучше был в контакте, он попадает в собственный тупик.

Что делать в таких ситуациях? Хочется сказать: Чернышевский нам не поможет. Мы просто проживаем собственный кризис. Как говорили экзистенциалисты, вызовы, которые бросает нам жизнь, универсальны: одиночество, свобода, ответственность, смерть, конечность. Но способ проживания и прохождения кризиса настолько индивидуален, что невозможно посмотреть на клиента и сказать: «О, да у тебя страх смерти, мы знаем, как работать по этому протоколу». Наша задача — помочь ему пройти его собственный, индивидуальный кризис.

И чтобы помогать клиенту, терапевту, конечно, нужно самому пробовать продираться через свои тупики. Какие у нас есть возможности, кроме собственных копинг-стратегий? Прежде всего, поддержка. Есть вертикальная поддержка — например, этот интенсив, связь с чем-то большим, сопричастность к сообществу. Она поддерживает нас, когда мы чувствуем себя маленькими песчинками, которых куда-то занесло, и можем заземлиться в общем пространстве. Тогда становится немного легче переживать собственный кризис.

Есть и прекрасная горизонтальная поддержка — поддержка собственных сиблингов. Кто-то может сказать: «Меня поддержал мой тренер, мой супервизор, сказал, что я справлюсь». Но очень важна и сиблинговая поддержка, когда мы встречаемся со своими со-товарищами, можем быть более свободными, испуганными, растерянными, можем поддерживать друг друга и находить какой-то общий смысл.

В кризисах очень важно возвращаться к сеттингу, к границам. Если у нас всё плывёт — границы, время, если мы выходим за берега, — важно держаться за рамку. Это похоже на ребёнка: когда он перестаёт хорошо спать и есть, это сигнал, что что-то происходит. Мы помогаем ему режимом. Некоторые мамы говорят: «Пришёл в садик — и всё сразу стало хорошо: ест, спит, стал мирный», потому что там есть режим.

Для нас границы — это возможность обрести некую колыбель, в которой становится спокойнее: через ритуалы, через понимание, что вот здесь стоп, это закончится. Есть 55 минут или час, и мы за них не заплывём. Моё тупиковое страдание закончится у терапевта, и он наконец выйдет, пойдёт поест, созвонится, покурит. Но он больше не будет оставаться со своим кризисом рядом со своим клиентом.

Ещё одна важная поддержка и помощь — ощущение возврата в свою телесность, в тело. Лиза вчера говорила о том, как важно терапевту чувствовать себя, своё тело, свои ощущения. Мы начинаемся из тела, и оно даёт нам возможность быть, существовать. Это могут быть самые разные практики: массаж, йога, физкультура, а также способы осознанности и чувствительности — медитация, ощущение себя в пространстве, особенно в кризисе.

И последнее важное — обращение к себе через милосердие. Очень часто, попадая в кризис, мы бываем к себе жестоки, обесцениваем себя и говорим: «Боже, ну как ты, дебил, мог прийти в эту точку? Что с тобой произошло? Почему ты не прочитал ту книгу, не взял дополнительную супервизию? Как ты мог в свои 35 лет быть таким неосознанным?» В этот момент внутренний цензор забивает внутреннего адвоката.

Важно приостановиться и между стимулом и реакцией увидеть, что я могу вернуться к себе с милосердием и надеждой: надеждой на продирание, на встречу. Мне очень нравится роман, который я читала взахлёб в подростковом возрасте, «Иисус Агасфер». Это история о путнике, которого Господь Бог наказал за то, что он не подал воды Иисусу, когда тот нёс крест на Голгофу. Его наказание в том, что до второго пришествия он непрерывно ходит по миру. Остановиться он может только один раз в год, на берегу реки, и увидеть на другой стороне свою любимую женщину. Это даёт ему надежду продираться, быть и нести свою миссию.

Это метафора нашей собственной жизни: мы должны как-то жить её с надеждой. Надежда даёт возможность всё-таки приподняться, сделать усилие над собой и понимать, что что-то будет двигаться.

Хочется ещё сказать два слова про надежду и про то, что нам очень хочется вместе с клиентом из каких-то нарциссических побуждений сотворить что-то хорошее. Не всегда это получается, и это очень хорошо, потому что мы не знаем, что на самом деле нужно клиенту.

Есть такая книга — «Момент настоящего». В ней описывается экзистенциальная встреча, в результате которой происходит изменение. Там есть простая мысль, которая мне очень нравится: усилия, которые мы тратим на то, чтобы организовать эту встречу, могут быть важнее самой встречи, потому что усилия случаются чаще. Встреча — штука эксклюзивная: у кого-то она случается, у кого-то нет, у кого-то случается не с вами. Но вы создаёте условия для того, чтобы она могла появиться.

Важно подчеркнуть этот момент: терапевтическая работа — это когда мы делаем шаг куда-то, сомневаемся, встретим ли опору, но всё равно делаем его. Иногда проваливаемся, иногда не проваливаемся, встаём и продолжаем двигаться дальше там, где совсем ничего не понятно. Способность терапевта выдерживать неопределённость и продолжать действовать там, где темно, очень терапевтична. Там, где светло, клиент сам умеет, и мы не нужны. А когда мы вместе с клиентом понимаем, что непонятно, куда движемся, что нам сложно, но мы продолжим движение, — это важно. Как говорил Харуки Мураками: танцуй, передвигай ногами, дальше что-нибудь получится. И танцуем мы не куда-то, а ради процесса.

Вопрос был о том, как двигаться вперёд с подросшим ребёнком, когда родители сталкиваются с тем, что он становится другим, отдельным от них человеком. Я не знаю, потому что это педагогика, а про подростков я ничего не понимаю и педагогикой не занимаюсь. Мне кажется, важно видеть эту логику и понимать, какие у меня сложности возникают, когда подросток появляется как человек, отличный от меня. Могу ли я это позволить или нет? Здесь много вопросов не к технике, а к переживаниям родителя. Могу ошибаться.

Когда-то давно работая с подростками и имея сейчас достаточно взрослую дочь, я думаю, что важно позволять подростку переживать свои ужасы, депрессии, ненависть к родителям и к правилам. Терапевт — это тот человек, который может вынести страдания подростка рядом с ним. А родитель будет держать рамку, потому что это граница безопасности, если мы говорим о родителях как о питающей среде. Удерживание рамок при возможности проживать рядом с подростком его страсти и бури даёт ему возможность сепарироваться, но остаться с базовой безопасностью, не быть оторванным от своих корней и от самого себя, от своей идентичности.