Чувства, эмоции и переживания

Доброе утро! Сегодняшнюю лекцию прочитаем мы, Евгений Колесников и Ирина Чехова. Начать хотелось бы с небольшого этимологического эпиграфа — со всем понятного и известного из школьного курса физики слова «сила». Если рассмотреть его этимологию, то славянский корень «сил» в некоторых языках преобразился в слова, означающие чувство и желание. Следы этого есть и в русском языке: «упал без чувства» — то есть лишился силы; «спел с чувством» — то есть сильно, громко. Это любопытно, потому что, на мой взгляд, дает представление о важном аспекте чувства: чувство — это энергия.

Второй, менее серьезный эпиграф — детсадовская шутка: «Хорошо быть кошкой, хорошо собакой: где хочу — пописаю, где хочу — покатаю». По отношению к человеческому существу это не очень хороший тезис. С другой стороны, сложно представить себе кошку, которая хочет кушать, а идет играть; хочет играть, а вместо этого ложится спать; хочет спать, а идет драть обои. Человека же сплошь и рядом можно представить желающим одного, а делающим другое. Мы с Ириной попробуем разобраться, как это происходит и как распутывать хитросплетения чувств, переживаний и эмоций в человеческой душе.

Казалось бы, слова, которые мы привыкли употреблять, описывая свою душевную жизнь, должны объяснять собеседникам и в первую очередь нам самим, что с нами происходит. Однако опыт показывает, что в этом смысле слова мало помогают и даже путают. В пространстве Интенсива достаточно часто спрашивают о телесных ощущениях, об эмоциях, о чувствах, о мыслях: «Что ты думаешь по этому поводу?» Но ответы на вопросы, направленные в разные зоны человеческого существования, редко им соответствуют. Например, на вопрос о чувствах человек отвечает, что он думает. Спрашиваю клиента: «Что ты чувствуешь?» Он говорит: «Я чувствую, что ты задаешь мне дурацкий вопрос». Примерно так это и звучит. Это не плохо, это просто факт, которому нужно найти место в человеческом существовании.

Когда-то Макс Перстов привел прекрасную метафору этажей человеческого существования, и я ею воспользуюсь. На нижнем этаже мы имеем дело с телесными реакциями, которые регулируются без участия высших отделов, без участия коры головного мозга и чаще всего без нашего сознания. Пока мы не доводим игнорирование этих реакций до угрожающей ситуации, все происходит более или менее нормально.

Например, человеку холодно. Когда он заметит, что ему холодно? До этого уже будут задействованы центры терморегуляции: сосуды где-то сузятся, где-то расширятся, кровь пойдет по-другому, начнется дрожание, поднимутся волосы — а мы этого даже не заметим. И только когда охлаждение приблизится к критической черте и физиологические механизмы регуляции перестанут справляться, сигнал наконец дойдет до коры. Тут начинается психическая деятельность: человек думает, что ему холодно, решает, идти ли одеваться, выпить ли что-нибудь, поговорить ли. Здесь появляется влияние коры: она может работать в направлении обеспечения жизнедеятельности или, наоборот, противоречить ей.

К этому нижнему этажу может быть и наше отношение. Помню, мы с коллегой шли по осенней Одессе. Уже было достаточно прохладно, я был в футболке и теплой кофте, и коллега предложила мне что-нибудь накинуть. Я заметил раздражение, но не понял, с чем оно связано: ее забота была мне приятна. Потом начал раскручивать эту цепочку и увидел: я иду, мне холодно — и мне хорошо от того, что мне холодно. Прикольно.

Регуляция на нижнем этаже, осуществляемая без коры больших полушарий, как-то живет сама по себе, пока мы не доходим до критической черты и не наступает болезнь. В основном этим занимается вегетативная нервная система. Телесными реакциями, телесным функционированием и нарушениями в этой области занимаются анатомия, физиология и медицина.

Следующий этаж — душа. Она не просто так существует отдельно от тела, мы ведь живем в этом теле. Душа включается, когда появляется эмоциональная, переживательная, чувственная жизнь. Здесь сразу возникает путаница с понятиями: эмоции, переживания, чувства. Мы часто пользуемся этими словами в нашей среде, но психология — это та зона, где трудно прийти к единому языку. До этого терминология достаточно четко выстроена: скажи «митохондрия» — и любой человек, имеющий отношение к теме, поймет, о чем речь. А скажи «эмоция» или «страх» — и каждый поймет что-то свое, хотя будет думать, что речь идет об одном и том же.

Я не претендую на единство определений, мне кажется, оно даже невозможно. Даже если мы с Ирой испытываем страх или волнение и говорим друг другу об этом, между моим волнением и Ириным все равно остается зазор. В каком-то смысле я всегда один со своими чувствами: могу лишь отбросить тень, передать, описать. Но что там внутри — все равно неизвестно. Более того, если я произношу слово «страх», еще неизвестно, страх ли это. Это может быть моя интерпретация ощущений и восприятий, может быть культурологическое наслоение. На самом деле неизвестно, что именно я чувствую.

Когда мы переходим на эмоциональный этаж, важно помнить: слово «эмоция» связано с движением вовне. Телесный компонент может носить преимущественно информационный характер, а переживательный, психологический компонент — увеличиваться. Если этого процесса не происходит, психика оказывается затопленной телесными ощущениями, и это может случаться мгновенно. Если у человека не было опыта, в котором окружение контейнировало и успокаивало его, он и во взрослом состоянии может находиться под сильным влиянием телесных реакций.

Маленький ребенок, захваченный телесными ощущениями, когда ему больно или что-то давит, выражает это во внешний мир: кричит, дерется, совершает какие-то действия. Это может напрягать взрослых, но в общем он не разрушит слишком много: постучит в дверь, что-то разобьет, побеснуется. Некрасиво, иногда стыдно перед окружающими, но выносимо. А представьте, когда то же самое проделывает взрослый. Это уже страшное дело: сила взрослого велика, он может разрушать окружающую среду и самого себя. Но в этот момент он справляется с физическим дискомфортом так, как может.

Терапевтическая задача — способствовать тому, чтобы влияние телесного компонента уменьшалось, а психологического увеличивалось. Мы называем это десоматизацией: состояние должно уходить из сомы, из тела. Куда оно приходит? В дифференциацию, то есть в возможность различать телесные ощущения и выражать их словами, в вербализацию. Это и есть движение психологического развития, этим мы занимаемся в терапии.

Когда телесного компонента слишком много, уровень энергии зашкаливает, а состояние кратковременно и интенсивно, мы называем это аффектом. В ярости или ужасе не до когнитивного компонента, не очень получится порассуждать. Здесь важно время. Чтобы выйти из аффекта, нужно заметить что-то кроме фигуры, которая затапливает, кроме одного чувства, закрывающего весь экран. Нужно заметить оттенки. Если перед вами человек в аффекте и вы можете помочь ему назвать не одно, а два или три состояния, аффект начинает снижаться.

Но в момент аффективного состояния бесполезно лезть с предложениями что-то выяснить. Если человек вам важен и вы готовы быть рядом, сначала вы невербально заражаетесь его состоянием. Когда человек орет, именно орет, а не просто кричит, у вас возникают реакции: где-то сжимается тело, останавливается дыхание. Вы заразились его эмоцией, его состоянием. Если вы в ресурсе и хотите быть с этим человеком, задача — обработать эти состояния внутри себя. Подышать, пройтись, выпить воды, мгновенно помедитировать, понаблюдать за своим состоянием.

Мне нравится слово «прослеживание». Ничего специально делать не нужно: нет задачи уменьшить, увеличить или даже намеренно дифференцировать состояние. Достаточно его пронаблюдать. И тогда его сила поразительным образом начинает снижаться: вы успокаиваетесь, разглаживается лицо, немного расслабляется тело. Парадоксальным образом собеседник начинает заражаться уже вашим невербальным состоянием. Этот процесс называется контейнированием: я взяла состояние другого, переработала его и предложила собеседнику в переработанном виде, и он успокоился. Только после этого можно рассуждать, что это было, как это было, находить смыслы и дифференцировать переживание.

На ранних стадиях развития предполагается, что взрослый делает это для ребенка, а в терапевтической работе терапевт — для клиента. Переход с нижнего этажа на средний — важная работа, которую мать производит в первые годы жизни, когда называет телесные состояния ребенка словами. Ребенок стучит по стульчику, а мама говорит: «Ты злишься? Чего ты хочешь?» Он гладит кошечку со всей пролетарской ненавистью, а мама берет его руку и проводит ею более бережно: «Смотри, какая нежная кошка». Ребенок постепенно понимает, что это состояние называется нежностью.

На одном интенсиве наблюдалась хорошая иллюстрация такого вытелесовывания чувств. Мальчик лет четырех-пяти, сын коллеги, сказал маме: «Мама, иди сюда, у меня чувства». Она, очень интересовавшаяся тем, как устроен эмоциональный мир ребенка, спросила: «А что такое чувства?» Он ответил: «Чувства — это такие внутри состояния». Она спросила, где злость. Он сказал: «Злость в руках». А страх? «Страх вот тут, в животе». Потом они говорили о нежности, и он задумался: «Нежность, мама, она как пыльца на кончиках пальцев. Только бывает двух видов. Бывает одна пыльца: проведешь по руке другого — и пыльца ушла. А бывает: проведешь по руке другого — и пыльца появилась».

В этом символическом, пространственном сознании ребенка отображены две важные потребности. Иногда нежность хочется получить, а иногда — отдать. Чувства обеспечивают очень разные потребности, как выделительные, так и поглотительные.

Когда маленький ребенок беснуется, можно, конечно, начать с ним говорить, но он в этот момент не слышит: его переполняют неприятные, болезненные телесные ощущения, и состояние затапливает его. Он больше реагирует на интонацию, и, если она подходящая, может начать успокаиваться. Но иногда важно добавить физический контакт: не просто обнять, а обхватить руками, придавить так, чтобы он почувствовал границу.

Когда ребенка затапливают телесные ощущения, он погружен в эмоцию, весь мир оказывается в ней, и кажется, что это безгранично и навсегда. Это вызывает ужас. Когда мы уверенно и спокойно удерживаем его, появляется ощущение тела и границы. Ключевое здесь — уверенность: ты понимаешь, что делаешь, сдавливаешь ребенка не от бешенства и не от ненависти, а из спокойствия и желания защитить его, чтобы эмоция не затапливала и ее не приходилось обрывать.

Вопросы «Что ты чувствуешь?» и «Что ты ощущаешь в теле?» позволяют клиенту — и терапевту тоже — прикоснуться к потребностям, которые существуют сейчас. Здесь важен тезис: чувства с нами случаются. Они просто появляются, и мы не можем контролировать их появление. Мы можем контролировать форму обращения с чувствами: выбирать, как их проживать, выдерживать, находить творческие способы обходиться с ними. Но контролировать само появление чувств невозможно.

Это, кстати, очень архаическое представление. Древние люди в самых разных культурах и регионах мира считали, что чувства — это духи, которые в нас вселяются. Следы этого остались в языках: «злость обуяла», «напал страх» — как будто чувства представляют собой нечто внешнее, что с нами случается. Сейчас мы понимаем, что чувства случаются внутри нас, но их возникновение все равно невозможно проконтролировать. Контролировать можно только форму обращения с ними.

Отсюда возвращаемся к вопросу, зачем все это нужно. Эмоции и чувства сами по себе не имеют значения, если просто о них говорить. Значение появляется, если рассматривать их как сигналы о внутренних потребностях. Тогда возникает возможность по-другому обращаться со своей чувственно-эмоциональной жизнью: воспринимать чувство как сигнал, а затем находить форму, в которой можно выразить свое состояние вовне.

Есть еще маленький тезис: чтобы почувствовать, важно ничего не делать. Важно чувствовать, потому что чувство — это остановленное действие. Это такой незавершенный гештальт, в котором уже есть некоторая энергия. Если мы действуем, чувство проходит. Почувствовали нежность — обняли, и нежность прошла. Почувствовали злость — стукнули кулаком, и злость прошла. Почувствовали страх — отошли от пугающего места, и страх ушел.

Если мы мгновенно переводим чувства в действие, отреагируем их, то рискуем, как говорится, вместе с водой выплеснуть младенца: не заметить чего-то важного, что находится рядом с этими чувствами, их оттенков. Тогда можно неверно расшифровать собственные внутренние потребности. Иногда состояние можно остановить действием, а можно словом. Собственно, этим мы и занимаемся в терапии: словом вместо действия.

Мои чувства не очевидны другому человеку. Пока другой не знает, что я чувствую, он этого не видит. Так же ему не видны мои потребности. Есть прекрасный рецепт, как испортить себе день рождения: точно знать, где вы хотите его провести, с кем, что получить в подарок, знать все подробности — и главное, никому об этом не сказать. Гарантия почти стопроцентная.

Дифференциация чувств и их сигнальная функция нужны нам, чтобы лучше ориентироваться в окружающей среде. Телесное ощущение сигнализирует о том, как среда на нас действует, и организм каким-то образом подстраивается. Эмоция же сигнализирует о том, как мы психологически реагируем на окружающую среду и что нам, возможно, следовало бы сделать, чтобы улучшить свое состояние, например снизить напряжение.

Есть знакомые всем слова: тревога, страх, злость, гнев, отвращение, радость, вина, стыд. Мы часто употребляем их, но каждый вкладывает в них свой смысл, и у разных людей эти смыслы могут различаться. Даже если мы точно подобрали слово к своему состоянию, важно спросить: о чем это чувство свидетельствует для меня и какой смысл сообщать о нем собеседнику?

Например, страх свидетельствует о том, что я нахожусь в ситуации угрозы или опасности для моего физического, а возможно, и психологического существования. Гнев говорит о том, что я наталкиваюсь на преграду своему движению, нахожусь под давлением, под гнетом. Само слово связано с этимологией «гну», «гнет», с прорыванием преграды. Гнев — это реакция на препятствие, на давление и желание активно прорвать эту преграду.

Отвращение говорит о том, что я нахожусь в токсичности: чего-то слишком много или что-то мне не подходит. Возникает потребность отвернуться и прекратить контакт. Стыд сигнализирует, что я делаю нечто, не соответствующее моим представлениям о себе. Вина означает, что, по моим представлениям, я причиняю кому-то ущерб.

У каждого чувства есть как минимум еще одна сторона. Страх, с одной стороны, маркирует опасность, а с другой — важность ситуации. Стыд, с одной стороны, говорит о возможном несоответствии себе, а с другой — всегда связан с возбуждением, с проявлением того «я», которое сейчас чего-то очень сильно хочет. Отвращение как сигнал избытка порой тоже связано с избыточным или запретным возбуждением.

Когда вы замечаете свои чувства, попробуйте освоить позицию, из которой их можно исследовать. Первая, не самая терапевтическая, позиция звучит так: «Вот черт». Обнаружили страх — «Вот черт, мне страшно, я трус». Или: «Вот черт, я никогда не смогу этого сделать». Вы как будто погружаетесь в переживание, и дальше уже ничего невозможно заметить.

Другая позиция звучит скорее так: «Ну надо же, мне страшно. А что произошло?» Или: «Ух ты, я сейчас раздражаюсь. Что это за сигнал? О какой моей нужде говорит раздражение?» Здесь может появиться детективный интерес. Вы позволяете себе не погружаться в обнаруженное чувство с головой, а рассматривать его.

Рассматривать — значит иметь некоторую дистанцию и свободу: можно чуть больше погрузиться в чувство, а можно отойти на шаг, продолжая его ощущать и одновременно замечая, что с вами происходит. Этим мы также занимаемся в терапии: обнаруживаем слова для своих переживаний, а затем развиваем, тренируем способность занимать наблюдательную позицию. Она позволяет немного психологически отсоединиться от захватывающего переживания и сделать для себя то, что когда-то могли сделать для нас — или, к сожалению, не смогли сделать — родители. Эта наблюдающая позиция может спросить: «От чего ты успокоишься внутри?»

На самом деле дифференцировать состояния очень сложно. Мы часто подменяем их, называем привычными словами любое состояние, в котором находимся, не особенно различая его оттенки.