Агрессия и контейнирование

Доброе утро. Сегодня мы с Максом Хестовым будем читать для вас лекцию про агрессию. Мы начинаем вторую трёхдневку нашего интенсива.

Про эту тему необходимо поговорить. С одной стороны, она немного избитая, с другой — для нас очень важная. На интенсиве мы сначала обсуждаем что-то теоретически, чтобы затем можно было пойти с этими темами в группы, в личную терапию, экспериментировать и исследовать их на практике. Агрессия — как раз одна из таких тем: о ней можно много знать теоретически, но, если не попадать в поле практического исследования себя, всё это останется бесполезным материалом.

Мы попробуем поговорить об агрессии и, если получится, поддержать вас в том, чтобы вы могли исследовать свою агрессивность в отношениях и, возможно, лучше узнать себя. Основной тезис нашей лекции состоит в том, что агрессия — штука весьма полезная: без неё мало что в жизни происходит. Сначала мы сделаем общее введение, а затем попробуем исследовать функции агрессии и то, каким образом они могут быть вам полезны.

Идея агрессии — одно из ключевых понятий гештальт-подхода. Можно сказать, что именно с изменения представления об агрессии гештальт-подход и начался. Первая книга, которую писал Перлс, называлась «Ego, голод и агрессия». В ней была предпринята попытка пересмотреть очень важное явление, возникающее в психотерапии и практически в любых терапевтических отношениях, — феномен сопротивления.

Сопротивление — это когда вы вступаете в терапию, начинаются терапевтические отношения, а потом что-то перестаёт происходить. Возникают пробуксовка, сложности, непонимание, иногда ощущение, что терапия идёт не так. Всё это очень обобщённо описывается понятием сопротивления. В классической аналитической терапии сопротивление носило анальный характер, то есть связывалось с функцией удерживания: как будто пациент или клиент удерживает какой-то психический материал.

У Перлса это понимание было немного другим: сопротивление стало носить оральный характер. Это значит, что я отказываюсь в чём-то участвовать, что-то разгрызать, во что-то вгрызаться, вступать в отношения с окружающей средой. В этом смысле агрессия в гештальт-подходе характеризует уровень витальности, включённости и участия в происходящем.

В гештальт-подходе есть много разных идей о том, что происходит в терапии. Одна из них — идея диалога, а в диалоге важно присутствовать и участвовать. Можно прийти на терапию, перенести туда своё тело, прийти в группу — и при этом не включаться в происходящее. Тогда с вами будет происходить гораздо меньше того, что могло бы происходить. Поэтому агрессия для нас является мерой включённости, участия и присутствия: того, насколько полно я могу вступать в отношения, рискуя, погружаясь в неопределённость происходящего и каким-то образом сохраняясь в ней.

Сложность со словом «агрессия» обычно возникает и в терапии, и вообще в жизни. С греческого это слово переводится как «нападение», и потому агрессия часто звучит как некое зло, как действие, направленное на разрушение другого. Чтобы переформатировать это представление с точки зрения гештальт-терапии, важно принять: агрессия не равна злу и не равна злости. Это некоторая энергия, которая помогает движению жизни развиваться.

Чтобы в нашей жизни что-то происходило, должен существовать обмен. Максим привёл в качестве функции обмена в человеческих отношениях диалог. Вот мы сейчас говорим, и в некотором смысле я агрессивен по отношению к вам, потому что в пространстве звучит мой голос, а вы молчите. Я занимаю своим голосом некоторое пространство. С точки зрения гештальт-терапии это уже агрессия — энергия, направленная в вашу сторону.

Хотелось бы, чтобы то, что будем говорить мы с Максимом, воспринималось вами, ложилось в сознание, там обрабатывалось, а затем вы могли бы, опираясь на эти тексты, идти в свои группы и как-то экспериментировать.

Первая функция агрессии состоит в том, что она необходима, чтобы я мог обнаружить самого себя. В гештальт-подходе человеческий организм рассматривается как гомеостатическое образование. Это значит, что, пока мы живём, в организме всё время возникают потребности, дефициты, нехватка. Чтобы расти и развиваться, нам необходимо вступать в контакт с окружающей средой. Но для начала мне нужно хорошо понимать, что происходит со мной. Если мы состоим из потребностей, то хорошо бы что-то о них понимать.

Здесь важно обогатить понятие потребности категорией желания. Потребность — это то, что я, в принципе, могу сообщить другому человеку. Например, я могу сказать Вике: «Вика, дай мне, пожалуйста, воды». Это будет моя потребность, требование, которое я излагаю с помощью языка. Но особенность человеческого языка в том, что он выражает не всё. Когда я обращаюсь к Вике со словами «дай мне воды», помимо желания воды я вкладываю что-то ещё — и сам не до конца понимаю, что именно. Очень многое в нашей коммуникации бессознательно и невербально; это то, что мы лишь пытаемся выразить словами.

Об этом говорили исследователи теории привязанности: ребёнку важно не только молоко, которое предлагает мать, но и атмосфера, эмоциональный фон, который при этом создаётся. Поэтому, обращаясь к кому-то, я вкладываю в отношения не только то, что понимаю как нужное мне, но и нечто нужное, чего сам пока не осознаю. Это и называется желанием.

Особенность желания состоит в том, что его невозможно удовлетворить до конца. Что бы мы ни делали, о чём бы ни просили, мы всегда в чём-то остаёмся неудовлетворёнными, потому что желание не помещается в то требование, которое мы предъявляем другому. И это, наверное, слава богу: этим мы и живём. Желание — наш двигатель, жизненная интенция. Если бы все желания были удовлетворены, у нас не было бы ни движения, ни интереса что-то делать, к чему-то стремиться, к кому-то обращаться. Поэтому идея о том, что все гештальты можно закрыть, требует осторожности.

Одна из задач психотерапевта — научить клиента осознавать свои импульсы и процессы. Агрессию как вид энергии можно переживать по-разному, но она живёт в теле. Если опираться на теорию Self, её можно почувствовать как напряжение в животе, дребезжание в голосе, ощущение того, что что-то происходит с руками или ногами. Первое, что мы можем сделать, — попробовать обнаружить себя и помочь клиенту обнаружить себя.

Для этого существуют разные техники. Если я попадаю в какое-то вовлечение, как сейчас, я могу почувствовать себя телесно: ощутить опору в теле, в стуле, в спине. Можно увидеть глаза напротив, опереться взглядом на людей, которые симпатичны, и через это найти какую-то опору. Когда моё состояние становится спокойнее, я могу помогать другому человеку обнаруживать, что с ним происходит.

На прошлой лекции коллеги уже немного касались контейнирования — Ирина с Женей приводили этот пример. Это действительно важный аспект, потому что социально сложилось так, что мы часто не можем пользоваться своей агрессией: она маркируется как злость. В процессе воспитания и социализации нам рассказывают, что важно быть приличными, что на маму и папу злиться нельзя, — и тогда мы сворачиваем уровень собственной агрессивности.

Мы можем легко говорить: «Я злюсь». Но, когда вы спрашиваете клиента, на кого он злится, часто оказывается, что он злится на себя. Это ретрофлексия, если опираться на цикл контакта: энергия заворачивается на себя, и возникает разная симптоматика — от головной боли до депрессивных состояний. Поэтому важно сначала помочь обнаружить эту энергию, а затем сконтейнировать её за счёт своего состояния.

Когда мы находимся в спокойном и равновесном состоянии, между нами и клиентом возникает некоторый резонанс, и уровень агрессии может снизиться. Если человек в присутствии спокойного другого агрессивно отреагирует, злится, кричит, а другой при этом спокойно принимает его злость, внутри возникает своего рода импринтинг: мою злость кто-то может выдержать, и от этого не разрушаюсь ни я, ни другой. Это очень важно. Тогда можно задать следующий вопрос: что же стоит за этой злостью? Обычно за ней оказываются разные потребности.

Ещё один способ — когда вы как терапевт приходите в равновесное состояние и осознаёте себя. Мы часто говорим: если с вами что-то происходит, если вы заражаетесь чувствами клиента и понимаете, что вас куда-то сносит, можно посмотреть в окно, на листья, за счёт этого как-то обнаружить себя.

Можно предложить клиенту техники агрессивного фантазирования. Если вы видите, что человек злится и он понимает, на кого направлена его злость, можно помочь ему слить этот аффект, дать возможность агрессивно пофантазировать. Другая техника — горячий стул: в диалоговой модели человек может выразить свои чувства, если они уже объективизированы, если он знает, кому направлена злость, и проговорить это от себя.

Это может быть и какое-то остановленное движение, которое можно завершить. Например, человек может представить, что душит или бьёт кого-то, убегает. После того как энергия отреагирована, можно переходить к следующему шагу: чего всё-таки хотелось в отношениях, что прячется за этим аффектом. Если ты просишь у меня воду, за этим может стоять желание заботы, внимания или, наоборот, желание покомандовать, чтобы я подчинилась. За этим могут стоять разные потребности.

Следующий тезис состоит в том, что сначала я обнаруживаю себя, а затем с помощью агрессии обнаруживаю другого. Агрессия — прекрасный способ выйти из слияния. Слияние, конечно, очень приятный механизм: в нём комфортно, тепло, спокойно, ничего не нужно делать. Но это мало жизнеспособное пространство, потому что для психического развития нам всё-таки необходимо сталкиваться с инаковостью другого человека. Агрессия как раз позволяет эту инаковость встретить.

У психоаналитиков есть изящная, хотя и страшно звучащая фраза: «Объект появляется в ненависти». Если её развернуть, она оказывается очень красивой. У ребёнка, как писал ещё Фрейд, есть два важных инстинкта: связанный с жизнью, с Эросом, и Танатос. Я люблю то, что мне нравится и подходит, и не люблю то, что мне не подходит, что мне не нравится. В какой-то момент очень важно встретиться с тем, что у другого человека есть нечто, что мне не подходит и не нравится.

Через ощущение того, что есть что-то мне неподходящее, фактически появляется другой человек, появляется граница. Психоаналитики говорят: если у меня есть возможность внутреннюю злость, внутреннюю ненависть сфокусировать и спроецировать на что-то другое, то там, куда падает моя ненависть, появляется другой человек — отдельный от меня.

Это важная стадия психического развития. Нам, конечно, хочется быть в слиянии: чтобы другой без слов понимал, что мне нужно, угадывал мои потребности, чтобы мне достаточно было один раз на него взглянуть — и он сразу понял, что мне необходимо, дал это именно в той форме, которая сейчас мне подходит. Это архаическая форма, она важна и порой нас захватывает, но, к сожалению, не очень реалистична.

Поэтому ощущение, что я могу на кого-то злиться, а другой человек выдерживает мою злость, не уходит и остаётся со мной в отношениях, необходимо для развития. Мы развиваемся в разности: сталкиваясь с чем-то другим, мы можем взять для себя то, чего у нас нет. Если же мы находимся в слиянии, то получаем только то, что у нас уже есть, не попадаем в новый опыт, не подходим к границе непонятного и неизвестного, остаёмся в старом опыте. А идея гештальт-подхода состоит в развитии, и развиваемся мы всякий раз, когда сталкиваемся с инаковостью другого человека.

Если говорить о слиянии, в чём опасность этого феномена? Вначале нам кажется: «Боже, человек думает так, как я, мы с ним так похожи, это прекрасно». Но затем появляется разность, и мы меняемся. Хороший пример — материнская грудь. Если мать кормит ребёнка по первому требованию или не по первому, ребёнок на дососунковой стадии может только сосать грудь. Свои чувства и потребности, кроме голода, он ещё не очень дифференцирует.

Важно не просто принимать что-то целиком, а пережёвывать. Если человек застревает на этой стадии, это можно замечать и у себя, и у клиентов, и в группе: как будто возникает бесконечный запрос на интроицирование — «Подскажи мне, что делать», «Как поступать в той или иной ситуации?», «Существует ли чек-лист того, что я должен делать?».

Задача психотерапевта — не кормить клиента бесконечно интроектами, а помогать ему переходить к следующей стадии, на которой он может эти интроекты пережёвывать: сначала что-то разрушить, а затем создать новые, подходящие ему гештальты. То, что было интроицировано в процессе социализации, можно пересмотреть, пережить и создать собственную новую картину бытия за счёт активной, агрессивной части. Благодаря этим процессам осознавания человек может выстраивать свою идентичность, в том числе профессиональную.

Я хотел бы сказать о том же, о чём говорила Вика, немного с другой, психодинамической позиции. Она помогает понять, что происходит, например, в отношениях клиента и терапевта на разных стадиях. Формы агрессии, о которых говорила Вика, можно также рассматривать с точки зрения стадий психического развития.

Первая стадия, которую ты называла дососунковой, — это, в общем-то, психотическая стадия. Грубо говоря, объекта ещё нет: есть нуждающееся тело, а есть среда, которая угадывает мои потребности, успокаивает меня и предлагает то, что мне необходимо.

В терапевтических отношениях такая ситуация тоже часто возникает: клиент приходит с очень сильными переживаниями, проваливается в травматическую воронку, находится в страхе, ужасе, дезориентации. И здесь задача терапевта — просто сконтейнировать его, успокоить, придать границы его ощущениям и даже телесным реакциям. С согласия клиента можно использовать и какие-то телесные практики.

Такая стадия отношений совершенно нормальна. Терапевт выступает в качестве среды, которая за счёт своего контрпереноса, эмоционально-телесного резонанса угадывает потребности клиента и пытается дать ему необходимое. Это важная стадия, и иногда приходится быть таким терапевтом или таким клиентом.

Вторая форма агрессии связана со следующей стадией психического развития — пограничной. Её можно описывать по-разному, но, например, через расщепление объекта на плохой и хороший, через идеализацию. Мне кажется, что у терапевта есть то, что мне необходимо, но он почему-то мне этого не даёт. Я нуждающийся клиент, я остро нуждаюсь, например, в интроектах, советах или рекомендациях — и начинаю требовать этого от терапевта, не замечая его как отдельный объект.

Здесь терапевт становится частичным объектом: я не замечаю его целиком, а думаю, что он должен быть определённым, идеальным. Эта стадия немного напоминает медицинскую модель: я прихожу к терапевту и говорю: «Ну что, товарищ терапевт, давай работай, лечи меня. Сделай со мной что-то такое. Я не знаю, что мне нужно, но ты угадай, потому что ты учился, а я тебе за это плачу деньги».

Такая история тоже важна, потому что иногда клиенту необходимо спроецировать на терапевта все свои агрессивные, удержанные чувства, чтобы терапевт смог выстоять. Тогда клиент получает опыт контейнирования: я со своими не очень хорошими частями могу быть выдержан другим человеком, и эта моя часть не ужасна. Я получаю от терапевта переработанный материал и понимаю, что другой человек может справляться с тем ужасным, что во мне есть. Значит, и я тоже могу с этим справляться. Возникает переживание, что это не так страшно.

К сожалению, много психопатологии возникает из-за того, что в раннем возрасте функция родительского контейнирования была не слишком удачной. Если у ребёнка возникает переживание, что мать не справляется с его злостью, он может пойти, условно говоря, по карьере тирана: становиться ещё более агрессивным и разрушительным в надежде всё-таки найти в мире большую фигуру, которая сможет его принять, законтейнировать и успокоить.

Либо человек отращивает в себе очень жёсткое, токсическое Супер-Эго. Это структура, при которой я начинаю сам себя контейнировать: говорю себе, что таким, какой я есть, быть нельзя, что это очень плохо. Вместо того чтобы искать человека, который может меня законтейнировать, я становлюсь контейнером для самого себя, задвигаю всё плохое и оставляю для отношений только хорошее. Грубо говоря, отращиваю ложную самость: я хорошенький, потому что другой человек меня выдержать не может.

Поэтому, когда мы в группе или в терапии пытаемся предъявлять свою агрессивность, важен опыт, что я могу показываться в отношениях любым, с разными своими частями, и это не разрушает отношения. Напротив, это позволяет исследовать тот материал, который у меня есть. Всё, что мы научились в себе удерживать, по-хорошему стоит развернуть в терапии и исследовать. Терапия — это пространство контакта и знакомства со своими переживаниями, с теми частями, которые я привычно задвигаю, отщепляю и не показываю.

Это сложный опыт, потому что повседневная логика говорит нам, что ничего такого показывать не нужно, что всё это надо удерживать. Но терапия противоположна такому представлению: здесь как раз нужно всё это исследовать.

Это пример эготизма, который сейчас привёл Максим: когда границы очень жёсткие. Если сохранять то, что мы набрасываем под циклом контакта, это был именно пример эготизма.

Почему это важно? Если мы продолжаем удерживать внутреннее расщепление, если есть какая-то часть меня, которую нельзя показывать другим людям и нужно оставлять при себе, это расщепление так или иначе может разворачиваться наружу и приводить к пограничным реакциям. Тогда я начинаю чего-то требовать от другого, не получаю ответа и пытаюсь, например, его уничтожить. Возникает вопрос, который я не задаю самому себе.