Прощание и завершение

Доброе утро. Сегодня лекцию читаю Илья Сырой. Это последняя неделя интенсива, и основные усилия тренеров, супервизоров, терапевтов, клиентов и групп будут направлены на ассимиляционную работу и на прощание. Наша лекция тоже про прощание. Мы, конечно, не расскажем обо всём — это невозможно, — но хотелось бы обсудить некоторые аспекты этого феномена, этой специально организованной душевной работы, чтобы немного облегчить, а может быть, как получится, и усложнить проживание сегодняшнего дня.

Прощание всегда связано с новизной. Для меня, например, ново уже то, что мы никогда не читали лекцию вместе. И с вами наверняка тоже может произойти что-то новое. Сегодня утром со мной случилось много неожиданного в мелочах: я пришла в столовую, а там не оказалось яичницы, к которой я привыкла. Подозреваю, что некоторые из вас тоже это заметили.

Вчера, когда мы с Ирой обсуждали лекцию, я обнаружила, что, хотя давно езжу на разные интенсивы, никогда не читала лекцию про прощание. Пока у меня нет окончательной гипотезы, почему так получилось. Но, безусловно, в этом есть моё собственное напряжение и сопротивление этой теме. Вроде бы всё заканчивается, новизной вас уже не нужно теребить, остаётся подвести итоги, сказать напутственные слова — несложное дело. Но почему-то слова для такой лекции у меня не складывались. Вчера я подумала, что хочу попробовать: я что-то поняла про прощание, про какой-то кусочек своей жизни, и теперь могу говорить об этом смелее.

Для описания процессов, которые мы наблюдаем на гештальт-интенсиве, часто используют кривую цикла контакта. В ней есть фаза постконтакта, связанная с ассимиляцией опыта. По-разному описывают её разные авторы, но важно понять, что фигурой этой фазы становится пустота. Что-то заканчивается, новизна перестаёт нас захватывать, напряжение растворяется, опыт интегрируется. То, что мы при этом наблюдаем, можно описать как переживание пустоты, хотя в психике, конечно, никаких буквальных пустот нет. Это феномен того, как мы воспринимаем прекращение активной новизны.

Когда мы сталкиваемся с пустотой, естественная реакция — быстро чем-то её заполнить. Даже в языке есть пословица: «Свято место пусто не бывает». Встречаясь с замедлением, мы пытаемся наполнить его содержанием: нервами, делами, тревогой. У терапевта здесь неприятная роль: остановить клиента от наполнения пустоты привычным опытом, от тех дел, возможностей и способов, которыми он обычно это делает.

Переживание пустоты часто воспринимается как страдание или боль. Попытка избежать прощания — не каприз и не причуда, а попытка не встретиться с болью. Мы защищаем от неё и себя, и других. Боль и пустота часто приходят вместе, но терапевтическое усилие состоит в том, чтобы разделить эти феномены: боль — с болью, а пустота — с пустотой.

Пустоту вообще трудно заметить и назвать. Это удивительное и тяжёлое переживание: как будто переживаешь то, чего нет. Я ярко столкнулась с этим на похоронах брата. Мы стояли в очень тесном помещении рядом с его друзьями, мне было физически тесно, но при этом я чувствовала между нами некоторую пустоту — как будто его место. Место, где был кто-то очень важный для меня, а теперь его нет. Мне понадобилось время, чтобы понять: оказывается, так бывает.

Мне повезло: тогда у меня была третья ступень, я поехала на группу, и там было с кем поговорить об этом странном явлении. С обычными людьми иногда трудно говорить о таких вещах. Хорошо, что мы сейчас вместе: хочется не упустить возможность разделить странные переживания, с которыми мы сталкиваемся во время прощания, с такими же странными людьми, как ты сам, — с теми, кто за эти девять дней привык говорить о странных переживаниях. Не упускайте этот шанс.

В момент прощания и завершения актуализируются все наши предыдущие опыты прощания, потерь, столкновений со смертью. Это естественно, хотя на первый взгляд может выглядеть странно: заканчивается всего лишь мероприятие, интенсив Московского гештальт-института, — при чём тут все наши смерти и потери? Но мы так устроены: когда переживаем прощание, весь наш богатый опыт начинает немного звенеть. Не пугайтесь, это нормально.

Этот процесс начался не сегодня. Возможно, ещё в первый день последней трёхдневки люди стали замечать, что мероприятие движется к завершению. Даже если мы будем сопротивляться, всё равно окажемся захвачены этим процессом. Можно волевым усилием сказать себе: «Ну всё, закончилось, соберу чемоданы и уеду», — но душевная работа завершения всё равно будет происходить. И, может быть, это даст вам возможность понять какие-то свои особенности проживания такого процесса.

На этом этапе наше восприятие часто будоражит страх перед внешним миром. Здесь прошёл очень значимый кусочек жизни. Некоторые считают, что эмоциональная нагрузка, которую человек получает на интенсиве, сопоставима с годом жизни: по количеству контактов, напряжению душевных сил, попыткам синхронизироваться с другими людьми, справляться с самыми сложными переживаниями. Здесь прошла целая жизнь — сложная, очень специально организованная.

Возвращение во внешний мир может пугать: как соединить опыт, который был здесь, с жизнью там? Но, по большому счёту, ничего специального делать не нужно — можно довериться инерции процесса. Я вспоминаю один очень интенсивный интенсив: мы возвращались на машине с одногруппниками, заехали в лес и, кажется, почти сутки молчали. Помню фрагменты: лес, речку, озеро, дорогу, — а потом уже дом. Это происходит само собой.

Мы не становимся совсем неспособными справляться с окружающей действительностью, но важно помнить: большой объём внимания может быть занят внутренним процессом. Поэтому иногда проверяйте, взяли ли кошелёк, документы, телефон. Просто сейчас вы привыкли думать о другом, а внешние вещи всё равно существуют.

Вернувшись с прошлого дальневосточного интенсива, я совершила поступок, за который мне до сих пор стыдно. Мне позвонили мошенники и сказали, что установят новую водосчётную систему, которая будет электронно передавать сведения, и мне не придётся ничего вводить: всё якобы уйдёт через трубу в МФЦ. Я заплатила за это кучу денег, потом пришла в МФЦ с квитанциями и не сразу поняла, что меня обманули. Я думала: «Я же нормальная, адекватная, я хожу, разговариваю, общаюсь с ребёнком, заселилась в отель, довезла чемодан». Но, похоже, моё представление о том, насколько я справляюсь, было больше, чем мои реальные возможности в тот момент.

Будьте к себе бережны и снисходительны. Не пытайтесь в ближайшие два месяца срочно решать и менять свою жизнь. Воздержитесь от судьбоносных решений: переезда в другой город, развода, немедленного замужества или женитьбы, ухода с работы, ипотеки — любых крупных шагов, которые сильно меняют жизнь. Всё, что можно отложить на два-три месяца, лучше отложить.

Работа прощания состоит из нескольких компонентов. Один из них — признать, что что-то получилось, что-то удалось. Случились встречи, открылось какое-то понимание, вы что-то увидели, сумели по-новому посмотреть на себя и на других. Но другая часть прощания связана с признанием того, что что-то не удалось. Что-то вы не успели, какие-то встречи не состоялись и, возможно, уже не состоятся.

Можно, конечно, невероятным усилием попытаться вскочить в последний вагон и доделать всё, что не успели за восемь или девять дней. Но вряд ли это даст сильный результат. Часто прощание трудно именно потому, что мы прощаемся не только с реальностью, но и с надеждами: «Я мог бы». Здесь важно защитить себя от избыточных надежд. Иначе будет больно вдвойне: придётся переживать и расставание, и разрушение надежды. Получается потеря в квадрате. Если не смогли, не успели, не получилось — значит, не получилось.

Когда мы сталкиваемся с невозможностью, существует привычка ободрять человека: «Ну что ты, в следующий раз получится. Ты ещё сможешь, давай». Так пытаются воодушевить даже человека в ситуации тяжёлой болезни, когда он чувствует приближение конца и говорит: «Я ухожу, я умираю». Родственники отвечают: «Да что ты, ты точно поправишься, найдём ещё врачей». Как будто от этой части реальности нужно отмахнуться, как будто невозможно признать: похоже, это конец.

Когда болел и уходил мой отец, мне очень помогла доктор из паллиативной службы. Это люди, которые уже не лечат болезнь, а помогают человеку совершить переход: назначают обезболивание и делают происходящее максимально переносимым. Она пришла, посмотрела, как мы всей семьёй пытаемся его спасать, и сказала: «Остановитесь. Не мучайте себя и его. Перестаньте делать капельницы. Давайте только то, что сейчас нужно. Поите его, не заставляйте есть. Помогите ему пройти этот переход максимально комфортно».

Сначала мне эта врач показалась жестокосердечной. Она предлагала перестать делать капельницы, которые я организовывала, говорила, что не нужен даже куриный бульон. Но потом я немного в это вжилась и поняла, что она права. Если смотреть на происходящее как на реальность, которая действительно есть, зачем настаивать на другом? Иногда мне самой трудно признать собственное невсемогущество, и тогда хочется что-то делать, чтобы помочь. Это сложная работа, но очень важная.

Надеюсь, у вас не будет такого драматизма, но признать всё равно придётся: что-то не успелось, что-то не сложилось. С кем-то встретились, а с кем-то — нет.

Когда заканчивается что-то очень важное, иногда трудно определить границы: что именно заканчивается. Бывает ощущение, будто закончится не только интенсив, а я вся вместе с ним. Конечно, произнося это, я понимаю, что никуда не денусь. Но субъективно возникает вопрос: как будет потом? Сейчас я захвачена этими людьми, отношениями, процессами — а останется ли от этого что-нибудь? Это может быть способом себя напугать, немного увеличить потерю.

Потому что заканчивается действительно важный кусочек жизни: интенсив, на котором мы что-то прожили, приобрели опыт, были в отношениях. Эта общность, которая родилась в этом году, вечером закончится и перестанет существовать. Но каждый из нас останется. И это очень странно.

Есть разные способы удерживать связь, разные ритуалы. Иногда можно увезти с собой какую-то вещь — даже если тренер об этом не знает. Есть ритуалы сжигания, развеивания праха и многие другие способы обозначить завершение.

В Японии, например, в связи с ковидом возникли сложности с традиционным ритуалом прощания с умершим. Последнюю ночь человек проводит дома, а затем происходит ритуал, во время которого с ним можно физически взаимодействовать, и только потом тело кремируют. Во время ковида эта часть, связанная с прощанием и пребыванием тела дома после смерти человека, оказалась нарушена. Расцвёл, как ни цинично это звучит, бизнес ритуально-герметичных мешков и разных агентств, которые предлагают организовать похороны, когда человек находится в больнице.

Для японцев это культурный шок: нарушилась многовековая традиция прощания, естественный ритм человеческой жизни. Люди пытаются к этому адаптироваться. Интенсив, конечно, не такая древняя традиция, как японская культура, поэтому у нас не такая трагедия, но свои ритуалы тоже вырабатываются.

Для тех, кто впервые на интенсиве, сейчас будут последние группы, последние четыре процесса. Уже вчера началось прощание: последний процесс, затем последний компульсивный процесс. Это тоже ритуалы, которые помогают двигаться постепенно: вот это последнее, и это последнее, и это последнее. А потом — обычная жизнь и возвращение.

Помимо ритуалов нам помогает знание — в том числе эмоциональное знание — о том, что человек способен многое пережить. Мы гораздо прочнее, чем думаем о себе. Когда работаешь с клиентом, который переживает что-то интенсивное, и предлагаешь приблизиться к центру его страха, он может сказать: «Я не могу, я сойду с ума». Но это обычно оборот речи. Нет переживаний, которые могли бы в одночасье свести человека с ума. Мы способны справиться с очень большим объёмом напряжения.

Чтобы справляться было легче, важно знать ещё одну вещь. Работающие психотерапевты знают: если реакция расставания разделена с кем-то, депрессивных осложнений, как правило, меньше. Особенно если речь идёт о человеческом расставании. Если же человек пытается справиться в одиночку — взять себя в руки, не обращать внимания, повторять себе, что жизнь продолжается, что он сильный и впереди всё будет хорошо, — это прямой путь к ухудшению эмоционального состояния.

Мы так устроены, что для проживания сильного напряжения нам нужны другие люди и нужны слова. Переживания, запечатанные внутри, не обретающие смысла и формы, недоступны для отреагирования. Конечно, слова никогда не отражают полноту нашего опыта: мы сложнее, чем способны о себе рассказать. Но это не значит, что не надо пытаться. Каждое попадание — если не в точку, то хотя бы ближе к ней — приносит облегчение. Когда я нахожу форму, близкую к тому, что переживаю, снижается напряжение и интенсивность чувства, и мне становится легче.

В этом смысле прощание, любовь и смерть становятся ярче, виднее, осязаемее. По сути, на этом построена мировая культура: литература, театр, драма. Человечество переживает это столько, сколько существует, и столько же ищет для этого форму. Но универсальной формы, которая подошла бы каждому, до сих пор нет.

Мне кажется, чтобы справляться с прощанием и с тем, что нас накрывает, нам нужна красота. Нам нужны слова, потому что, когда мы ищем возможность выразить неприятные и сложные переживания так, чтобы это было красиво, становится чуть легче. Я не помню, у кого встретила эту мысль, но её суть в том, что человека убивает не безысходность, а униженность. И противопоставить унижению можно нечто красивое. Поэтому существуют ритуалы, поэтому поэты и писатели воспевают смерть.

Есть разные периодизации проживания прощания. Авторы по-разному описывают переживания человека и временные этапы. Иногда фазы идут последовательно, иногда растягиваются или сокращаются, но в целом закономерности похожи. Обычно выделяют фазу шока, отрицания, торга, депрессии и принятия. Понаблюдайте, где вы будете оказываться сегодня и завтра: это может помочь немного сориентироваться.

Если в группе есть что-то важное или незавершённое, конечно, этим нужно заниматься, а не только прощаться. Но важно не выпускать из внимания, что мы уже другие люди и прощаться всё равно придётся: этот процесс уже начался, его невозможно проигнорировать.

Сколько длится ассимиляция, трудно сказать в точных цифрах. На естественно и нормально организованную реакцию горевания обычно требуется время. Не случайно интенсив проводится раз в год. Острая фаза ассимиляции, думаю, может занимать около трёх месяцев, а менее острая — ещё примерно полгода. Чтобы что-то ассимилировалось, нужно пережить события своей жизни в каком-то явном качестве.

Не обращай внимания на мои реакции: может быть, это необычно. Я устал, и мне нужно время.