Феномен зрелых отношений

Доброе утро. Сегодня второй день интенсива. Однажды я спросила старшего коллегу, какой день интенсива самый тяжелый. Он сказал: второй день второй трехдневки. Может быть, у вас будет иначе. Мы попробуем говорить о том, что всегда сложно, о том, к чему мы стремимся, и о препятствиях, которые встречаем на этом пути.

Мы будем говорить об отношениях, об опыте приближения в терапевтическом процессе. Конечно, этот опыт отражает то, чем мы обладаем в обычной жизни, но все-таки он специально организован. Терапевт обращает внимание на детали, которые обычно проскакивают мимо нашего восприятия, мимо того, что уже встроено в нас. И все же этот опыт важно наблюдать, понимать, рассматривать.

Возможно, у вас сейчас возникает некоторый диссонанс. Вы, наверное, думаете, что гештальт-терапия занимается чувствами: исследованием чувств, развитием эмоциональной сензитивности, возможностью лучше регулировать эмоциональную сферу. Но это не совсем так. Терапия, которую мы осваиваем, не только про эмоции. Эмоции — это наш инструмент. А то, что мы пытаемся развить, — скорее управление вниманием. Гештальт-терапия пытается сделать наше внимание более осознанным. Цель не в том, чтобы просто что-то чувствовать.

С чего начинаются отношения? Они начинаются, когда нам удается выйти из некоторого конфлюэнтного мира. Любые отношения невозможны без проецирования. Когда мы видим другого, в нас автоматически срабатывают переживания: «Этот человек напоминает мне тетю, дядю». Вчера ребята уже говорили об этом. Наша задача — перейти от зоны проецирования к отношениям, некоторым образом обработать свои проекции, чтобы отношения могли сложиться.

Здесь есть сложности. Мы не можем взять и запретить себе что-то проецировать на другого человека: механизмы защиты не очень хорошо нами осознаются. Я могу смотреть на Настю и точно видеть в ней свою тетю в молодости — она прямо сидит и улыбается. Я не могу просто избавиться от этого феномена: так работает мое восприятие.

У проецирования есть и позитивные, и негативные аспекты. Негативные понятны: проекции затмевают возможность видеть другого человека. Под их властью мы имеем дело не с реальным человеком, а с представлением о нем. Есть механизм психологической защиты, который называется проективной идентификацией. Это ситуация, когда я не просто вижу в другом свою проекцию, а начинаю строить с ним отношения исходя из нее. Например, я говорю человеку: «Я вижу, что ты на меня злишься. Точно злишься, я вижу». Если я буду повторять это минут пять, человек действительно начнет на меня злиться.

Но первичное сближение без взаимного проецирования невозможно. Появление влюбленности и чувства тоже невозможно без этого взаимного и важного проецирования.

Для меня большой вопрос: зачем вообще нужны отношения, почему нужен другой человек? Что это за задача, мука, бой? Есть организмы, которые сами себя воспроизводят, — и все в порядке. Почему живое разделено на два пола? Почему не на три: собрались бы в троечках и произвели следующее поколение? Но нет, существует пара. Я интересовалась этим, читала о том, почему такой эволюционный механизм — разделить живое на два противоположных — оказывается устойчивым и эволюционно выгодным.

Наверное, в этом есть глубокий смысл: невозможно собрать все в одном. Чтобы экспериментировать с новым, нужна опора на кого-то стабильного. Невозможно одновременно быть и устойчивым, и подвижным, и следующим за фантазией. Другой человек рядом с нами — я сейчас говорю не обязательно о мужско-женском партнерстве, а о партнерстве между людьми вообще — может обеспечивать такую безопасность и устойчивость. Тогда второй получает возможность экспериментировать с миром, рисковать, по-своему кувыркаться. Он может ошибаться, но его ошибка не становится фатальной, потому что рядом есть тот, кто прикрывает.

Как в терапии: часто происходит попеременное чередование ролей. Один резвится, экспериментирует, делает смелые интервенции, а второй обеспечивает тыл и в случае чего подхватывает. Когда один выдыхается или сталкивается со сложностями, другой берет инициативу, и они меняются местами. Эта парность, видимо, дана нам как устойчивая конструкция, и нам приходится с ней как-то обходиться.

Но чтобы парность возникла, нужно пройти сложный, длинный, тяжелый процесс приближения и создания пары — профессиональной или мужско-женской. Сегодня мы в основном будем говорить именно об этом приближении.

Другой человек нужен нам еще и потому, что биологически мы устроены так: гормоны, которые помогают нам физиологически чувствовать себя безопасно, стабильно, мышечно расслабленно, вырабатываются только во взаимодействии. Вспомните «тринадцать Миссисипи». Когда младенец плачет, мама берет его на руки, прижимает к себе, успокаивает. Ребенок сначала возбужден, а потом затихает и мышечно расслабляется. Это расслабление в значительной степени обеспечивается окситоциновыми механизмами.

Для выработки окситоцина во взаимодействии нужно не менее тринадцати секунд. Если просто прислониться к человеку и сразу отойти, окситоцин не успевает выработаться — и человек не успевает успокоиться. Особенно маленький человек. Большие люди уже как-то учатся успокаивать себя сами, но это становится возможным, когда у них был достаточный опыт: их успокаивал кто-то другой. Так что у отношений есть не только романтическая сторона, но и физиологическая основа.

За счет проекции и приближения создается эта удивительно устойчивая, продуктивная, творческая конструкция. Но, поскольку этот мир так чудесен, попытки его изменить оказываются непростыми. Например, когда мы атакуем проекции в отношениях, терапии или супервизии и говорим другому: «Я не совсем такой, каким ты меня видишь». Особенно сложно расставаться с позитивными проекциями: когда о нас думают хорошо, избавиться от этого гораздо труднее, чем когда о нас думают плохо. Здесь и состоит сложность отреагированного переноса: приятно быть замечательным, милым и так далее.

Мы тратим много усилий, чтобы поддерживать проекции. А когда начинаем работать над тем, чтобы снять их, это сопровождается интенсивными переживаниями: злостью, разочарованием, желанием вернуть все на место. Картина мира начинает крошиться, человек вдруг оказывается человеком, составленным из отдельных пазлов. Это может вызвать не только злость, но и ярость, сопровождаться серьезными разрушениями.

На прошлой лекции, которую мы читали с Аней, был прекрасный вопрос о том, к какой зоне чувств относится разочарование. Разочарование относится к зоне конфлюэнтных проявлений. Настоящие отношения без проживания разочарованности невозможны. Можно придумать себе образ и держаться за свои иллюзии и картинки, но на протяжении всех отношений это не удается.

Все переживали первую, вторую, тридцать первую любовь. Сначала вы начинаете встречаться, стараетесь быть романтичным, хорошим, и вам хорошо, потому что вы такой хороший. Но через два месяца — срок у всех индивидуален — вы уже не можете так стараться. Есть же и другие части. Они начинают прорываться. Это можно сделать резко, просто разорвать отношения, а можно плавно, понемногу портя их.

Интересен момент, когда мы переходим из романтического слияния и переполненности проекциями к дифференциации. По-простому человек начинает прозревать. Принято считать, что он прозревает в отношении партнера, но чаще всего это не так. Чаще он прозревает в отношении самого себя. Появляется смутное чувство досады: «Что-то я очень хороший. Что я все время держу эту спинку? Зачем?» Возникает внутреннее замешательство.

По инерции я продолжаю поддерживать отношения, потому что они ценны. Но внутри растет раздражение — раздражение по поводу фальши самого себя. Я держу ценные отношения и начинаю захлебываться собственной ненастоящестью. Выпускники программы МГИИ, по идее, должны это чувствовать быстро. Но вообще среди людей процесс выхода из проекций обычно происходит драматично. Жили-жили, все было хорошо, родился ребенок или произошло еще что-то — и вдруг выясняется, что у кого-то появился другой человек, или кто-то пропал и вернулся на шестой день со словами: «Ну все». Это выглядит как обрушение, но оно было подготовлено заранее.

Как правило, это несимметричный процесс. Редко бывает, что оба человека настолько осмысленны и осознанны, что замечают, как им нужно отходить на дистанцию. Чаще происходит драматично: бах — и готово.

Есть еще такой момент, особенно характерный для интенсива: чем сложнее нам далась фаза первичного слияния, чем труднее была встреча, чем больше усилий потрачено на то, чтобы оказаться в первичной безопасности, тем сложнее потом рисковать отношениями. Тем страшнее выходить из тени и позволять проявляться тем аспектам собственного опыта, которые были удержаны. Если я очень вложился на входе, то рисковать потом страшно: возникает переживание, что можно тотально все потерять. В этом и состоит недифференцированность.

Хорошо, если удается конструктивно пережить фазу разочарования, злости и недовольства, найти в себе ресурсы договариваться. Например: «Слушай, пожалуйста, не делай так. Постарайся меня учитывать. Не делай вот так». Но в условиях давления внешней среды или нестабильных историй — войны, вирусных инфекций, разрыва отношений, больших интервалов в отношениях — наши реакции имеют тенденцию упрощаться.

Иногда такие простые реакции мы психотерапевтически называем пограничными. Когда нет ресурса на тонкие, дифференцированные шаги, реакции становятся плоскими и очень простыми. Одна из самых типичных — эмоциональное отреагирование: «Сам дурак». Или аффект: я так разозлилась, не смогла показать свою злость, пошла три часа плавать в море, вроде отпустило. Но никакой внутренней работы за счет этого напряжения не происходит — только отреагирование.

Еще пример пограничной эмоциональной реакции — поляризация: попытка видеть в другом только хорошее или только плохое, а себя переживать только хорошим или только плохим. «Терапевт сказал про меня что-то неприятное — значит, он точно меня за человека не держит, я полное ничтожество». Это тотальность переживания. Еще есть подозрительность, утрата доверия к миру: «Если со мной так обошлись, то точно что-то не так — или со мной, или с другим человеком». Пограничной реакцией может быть и тенденция к аутоагрессивности, утрата бережности к себе.

В условиях напряжения, когда у нас мало ресурсов, реакции упрощаются. Мир начинает восприниматься черно-белым — даже не потому, что нам этого хочется, а потому что так получается. Очень сложно перейти от поляризованного восприятия к более яркому, насыщенному и сложному.

В терапевтическом процессе такие реакции иногда называют регрессивными: они как будто отбрасывают нас к более ранним этапам опыта. Я не очень люблю слово «инфантильное», потому что оно немного обидное, а слово «регрессивное» мне нравится больше.

Важно сказать: эти реакции есть у всех. Не нужно думать, что можно настолько проработаться, что простых реакций больше не останется. Пограничность есть у всех нас. Это как в анекдоте про студентов психфака: все знают, что такое бессознательное, а на четвертом курсе с удивлением обнаруживают, что оно есть и у них тоже. То же самое с пограничными реакциями. Если мы говорим: «Он такой пограничный», — то сами оказываемся во власти поляризации, как будто у кого-то это есть, а у нас нет.

Фокус не в том, чтобы никогда туда не попадать. Такой цели нет. Фокус в том, чтобы быть к этим реакциям максимально внимательными и критичными. Мне очень нравится метафора отношений как строительства моста: я замечаю тебя, и что-то во мне начинает двигаться навстречу. Те, кто помучаются, точно про это знают.

Терапевтический процесс состоит из нескольких аспектов. Во-первых, это феноменологическое исследование: мы внимательно рассматриваем опыт клиента, пытаемся понять, как и почему все устроено именно так. Вторая часть — это усилия, направленные на новый опыт. Все наши эксперименты относятся именно к этой части.

Важно, чтобы в результате терапии человек не только рассказал о своей боли и страдании, которых у всех, конечно, много. В условиях нашего государства их особенно много, и говорить об этом необходимо. Но важно не застревать в страдании, а делать другую часть работы — создавать опыт. В семейной терапии для этого используется термин «корректирующий опыт», но, мне кажется, он подходит для любых партнерских отношений.

Корректирующий опыт может возникнуть и в отношениях с партнером. Иногда людям удается так договориться, построить такие устойчивые отношения во времени, что детские травмы и незавершенные гештальты постепенно корректируются. Состоявшаяся терапия — это тоже терапия, в которой клиенту дают не только говорить о страдании, но и выйти за рамки привычной организации опыта, продвинуться в сторону построения новых отношений.

Например, человек может встретиться с терапевтом в своей боли, а затем привычно аутизироваться: уйти в ракушку, сидеть там, посыпать голову пеплом, пока боль немного не утихнет. Но вдруг, ничего специально не делая с этой болью, в результате терапии он обнаруживает, что ему не нужно уходить. Боль та же, страдание тоже, но в новом опыте он может не только видеть себя в этом страдании, а увидеть человека напротив. Это и становится корректирующим опытом.

Наша цель — создавать такой опыт, в котором человек сможет немного продвинуться за границы привычного. Это сложно, потому что наши драйвы во многом похожи. Приходит пограничный клиент — и мы реагируем на него своими пограничными драйвами. Приходит нарциссический клиент, обесценивает нас — и мы, конечно, тоже можем начать его обесценивать. Приходит тревожный, тревожится рядом с нами — и мы начинаем тревожиться вместе с ним. Зеркальные нейроны работают, эмпатию никто не отменял. Но задача все равно состоит в том, чтобы создать корректирующий опыт.

В партнерских отношениях одна из важнейших плоскостей конфликта — это близость и дистанция. Кому-то контакта нужно чуть больше, кому-то — чуть меньше. Кто-то в большей степени нуждается в партнере, кто-то — в меньшей. Особенно актуальной эта плоскость становится после выхода из романтизма.

Каждый из нас нуждается в контакте в определенные моменты. Даже младенец, хотя кажется, будто он все время с мамой, не находится с ней постоянно. Бывают моменты, когда он тянется к ней, смотрит на нее, прижимается, обнимает, контактирует. А бывают моменты, когда он отходит и занимается собой; эти периоды могут быть длиннее, чем периоды непосредственного контакта.

У взрослых эта потребность тем более различается. Очень часто один уже чувствует, что ему достаточно, а другому еще мало. Второй ощущает себя оставленным, брошенным и начинает двигаться к тому, кто отходит. Он становится немного преследователем, а тот, кого преследуют, начинает убегать. Так возникает типичный конфликт преследующего и убегающего, со всеми обидами в этом месте.

Мы, конечно, в плохом смысле заложники своего детского опыта. Сначала мы любим то, чему нас научили. Родители показали нам какой-то способ обращаться с реальностью, и мы его любим, думаем, что так и должно быть. Например, если мама была вегетарианкой и до четырнадцати лет вы дома ели только вегетарианскую пищу, а потом пришли в гости к другу Лене, чей папа пожарил на огне стейки, вы можете попробовать их и сказать: «Господи, какая вкуснота». Сначала вы, возможно, ужасно возмутитесь: почему мама не давала вам мяса? Но одновременно в этот момент вы обнаружите собственную потребность.

Через пищевую метафору это особенно понятно: сначала мы любим то, чему нас научили, а потом продвигаемся от известного опыта к пониманию того, как устроены мы сами и что нам действительно нравится. Помните фильм «Сбежавшая невеста»? Главная героиня с каждым новым мужчиной по-разному любила есть яйца. И только в минуту отчаяния, когда она продвинулась к большей дифференциации, приготовила себе много разных блюд из яиц, чтобы понять, какие из них любит она сама. Очень важно в отношениях продвинуться от того, что я привык любить, к пониманию того, что я хочу любить на самом деле.

Есть интересная идея, пришедшая от сексологов, но сейчас поддерживаемая и психологами, — идея условий реальной близости. Реальная близость начинается с того, что мы изучаем партнера, понимаем, что для него хорошо, и начинаем делать ему хорошо. Человек получает от нас что-то важное, благодарен и отвечает тем же: исследует нас и делает хорошо уже нам. В конце концов мы находим область коммуникации, где нам обоим здорово, где мы делаем что-то ценное друг для друга и практикуем это.

Но со временем это прекрасное может стать немного стереотипным. А закон жизни — непрерывное развитие, и в этом месте развитие способно остановиться. Тогда возникает вопрос: как позволить отношениям развиваться дальше? Выходом может быть риск с опорой на партнера и на понимание того, что он создает для меня безопасное пространство. Я начинаю исследовать не только то, что нужно ему, но и то, что нужно мне. Это называется конфронтирующей интимностью.

Я предпринимаю какой-то эксперимент и не знаю, как на него отреагирует партнер. Начинаю что-то себе позволять, прислушиваясь к себе: действительно ли это для меня хорошо? И не знаю, одобрит партнер это или нет. Скорее всего, сначала не одобрит, может сказать, что я что-то выдумал. Но именно так появляется возможность для развития.

У каждого из нас есть набор собственных триггерных паттернов. Я, например, по своей структуре очень пугливая. Если меня пугать, я прихожу в ярость, превращаюсь в какого-то Шрека. Этот паттерн, несмотря на многолетний опыт терапии, для меня все еще непреодолим: он, конечно, сгладился, но я по-прежнему очень пугливая. Моя семья знает, что выскочить из-за угла, чтобы меня развеселить, — не лучший вариант. Я так пугаюсь, что прихожу в ужасную ярость.

Сам паттерн не изменился, но знание о нем и возможность передать это знание близким очень стабилизируют отношения. Они уже не бегут ко мне, когда я схожу с ума, с криками: «Мамочка!» Они понимают, что происходит. Такое знание о себе тоже является источником устойчивости.

И еще один важнейший фактор стабилизации отношений — способность возвращаться в настоящее. Нам важно возвращаться в настоящее из всех разных мест нашего психического путешествия.