Отношения, привязанность и кризисы развития

Товарищи, доброе утро. После такого хорошего начала можно, так сказать, и лекцию начать. У нас сейчас шестой день интенсива. Мы, слава богу, кажется, пережили экватор — самый сложный день, как нам обещали на прошлой лекции, — и, возможно, вступили в эпоху управляемого, надеюсь, кризиса отношений. Старые формы поведения уже не совсем удовлетворяют потребности, а новым еще предстоит научиться. Это сложное и интересное время, время N, можно сказать.

Сегодня мы прочитаем лекцию в такой конфигурации: я — тренер во взрослой группе, условно взрослой, а Игорь Любачевский — тренер в подростковой группе. Мы с разных позиций попробуем поговорить о кризисах в отношениях, о ловушках, которые нас поджидают, о том, что с этим можно делать и как в сложные моменты поддерживаться самому, используя другого человека для поддержки. Об этом важно говорить, потому что одна из основных идей психотерапии — попытка в безопасных отношениях проработать сложности, возникшие на более ранних стадиях психического развития. Мы попробуем обсудить эти задачи, выделить сложные моменты и, может быть, наметить направления для экспериментов с ними на группе.

Всем доброе утро. Я видел вас только в начале нашего пути, когда мы знакомились. Меня зовут Игорь Любачевский, я работаю со взрослыми, семьями и подростками. Здесь я тренер подростковой группы.

Когда мы говорим об экваторе интенсива, мы сегодня с Максом обсуждали, что подростковый кризис, который мы наблюдаем у наших детей, — это форма адаптации к стрессу, связанному с вступлением в стадию отношений, где тебя уже никто не прикрывает. Вещи, связанные с родительскими фигурами, становятся не так актуальны, а более актуальными становятся контакт и референтные связи — прямые, равные связи, в которых общаются подростки.

Поэтому я полностью поддерживаю мысль, что середина интенсива — это про подростковость. Уже не хочется или не можется говорить о плохих родителях, пора говорить про нас: про наши контакты, сближение, знакомство. Почти всегда это выражается в большом сопротивлении, тревоге, напряжении, отвержении и привычных способах, с которыми мы приехали на интенсив. С одной стороны, это хорошо, с другой — процесс, происходящий сейчас, можно связать с подростковым кризисом, с возрастом, в котором мы когда-то помним себя.

Подростковый кризис почти всегда связан с развитием идентичности. То, какими вы сюда приехали, и то, какими постепенно становитесь здесь — кто-то быстро, кто-то медленно, — во многом работает по законам подросткового возраста. Я скажу несколько слов об этих законах и о задачах развития, которые есть у наших детей и, возможно, у нас.

Удивительно, но подростковый возраст долго оставался в очереди психологии. В психотерапии он появился намного позже, чем стал формироваться как предмет общей, возрастной и педагогической психологии. Даже Фрейд, описывавший стадии развития, и его дочь Анна Фрейд писали, что подростковый возраст — это продолжение задач развития, идущих из детства. Но это совсем не так. С точки зрения психотерапии подростковый возраст — один из главных этапов развития человека, потому что именно тогда происходит первичная сепарация.

Вроде бы сепарация уже произошла в детской семье, когда ты стал трехлетним ребенком и сказал: «Все, это мое, я сам». Но именно к подростковому возрасту формируется та самая идентичность, то самое хрупкое «я», которое делает нас нами. С точки зрения психиатрии подростковый возраст — это становление характера, а с точки зрения психотерапии — становление идентичности.

Углубляется рефлексия: мы начинаем лучше себя осознавать и понимать. Мы обнаруживаем, что связи, которые держали нас в детстве, родительская семья, интроекты и родительские установки, уже не работают. Исследователи по-разному описывают этот кризис. Выготский говорил о кризисе новой ситуации развития, кто-то считает, что кризиса вообще нет и это просто новый этап развития. Я смотрю на это проще: подростковый возраст — окончательное формирование нашего способа контакта с окружающим миром. Именно тогда ты выходишь за рамки семьи и формируешь референтные связи, отношения, которые потом будешь углублять, поддерживать и развивать.

Если говорить о выходе за рамки семьи, то хрупкое, только появляющееся в это время, сопряжено с двумя основными проблемами. Первая — сильный ужас и стыд за то, какой я и какие вещи во мне меняются. Здесь можно вспомнить первичные сексуальные проявления, развитие физиологии и тела подростка, его превращение в более взрослое тело, первые проблемы с самооценкой и с восприятием себя глазами других людей.

Этот ужас и стыд связаны с тем, что хрупкое основание только появляется. Фриц Перлз называл это плодородной пустотой. Связи, которые раньше держали ребенка, интроекты, данные родителями представления о плохом и хорошем, вдруг меняются в новой фазе развития. А будущего, на которое подросток мог бы опереться, еще нет. Это пространство рождает огромный ужас перед внутренней пустотой: кто я, что я, куда и зачем иду, что это за чувства во мне появляются.

Одновременно возникает еще одна задача развития: поиск нормативов, правил, на которые можно опереться. Как правильно? Как с этим быть? «Скажите, как правильно. Ты плохой отец, ты плохая мать, ты меня совсем не понимаешь». Потребность, формирующаяся в отношениях, должна быть чем-то заполнена. С одной стороны — стыд и ужас, с другой — тяготение к правилам, а с третьей — попытка понять, какой я в отношениях, с чем туда иду и каким меня воспринимают окружающие.

Это рождает множество форм подросткового поведения, которые мы знаем: экспрессию, протест, выраженное отвержение, которым славится подростковое сообщество. Ситуация, с одной стороны, вполне обыденная, а с другой — очень трогательная. Оклендер, гештальт-терапевт, работающая с подростками, говорила, что мир подростков трогателен тем, насколько он способен к отреагированию. Ужас, стыд, страх и одновременно желание понять, кто я, рождают множество форм поведения, которые могут пугать взрослых.

Иногда человек уходит в свой внутренний мир и там пытается сохраниться, потому что окружающий мир кажется слишком жестоким, чтобы в нем появляться. О такой привязанности мы говорить не будем, потому что чаще всего не наблюдаем ее у тех, кто приезжает на интенсивы. Я предлагаю поговорить о следующей стадии, которая для нас особенно интересна, потому что, как мне кажется, мы так или иначе реализуем этот тип привязанности в отношениях.

Его называют тревожной или амбивалентной привязанностью. Она относится к прекрасной стадии развития, которая называется пограничной. К сожалению, когда слово «пограничная» выходит из области психологии в народ, оно приобретает негативную коннотацию: пограничность — это плохо, а если кого-то назвали пограничной личностью, то это ужасно. Я предлагаю депатологизировать этот феномен и рассматривать пограничность, во-первых, как нормальную стадию развития, а во-вторых, как нормальный способ реагирования в сложных ситуациях.

Амбивалентность означает, что по отношению к другому человеку одновременно возникают противоположные тенденции. С одной стороны, отношения очень важны, потому что у другого человека есть необходимый для меня ресурс. С другой стороны, предыдущий опыт показывает, что эти отношения нестабильны, могут быстро закончиться, что я не очень контролирую себя в них и не имею в них власти. Кроме пользы отношений, я могу испытывать сложные переживания: отвержение, чувство собственной плохости и многое другое.

Получаются два переживания: с одной стороны, мне нужно, с другой — я опасаюсь. Возникает психологическое «тяни-толкай»: большой импульс приблизиться к другому человеку и не менее интенсивный импульс отдалиться, чтобы не травмироваться в отношениях. На удержание этой двойственности мы, возможно, тратим даже больше энергии, чем на вхождение в контакт. Поэтому ситуация очень изматывает и вызывает много страданий.

Эта пограничная история возникает из двух тактов психического развития. Наша психика выстраивается в контакте с другим человеком: я прихожу к себе в обход через другого. Сначала я вступаю в отношения, вкладываю в другого свою потребность, свой зов и жду ответа. Хорошо, если этот ответ приходит. Но иногда в ранних отношениях он не приходит, и вместо него возникает умолчание или эмоциональная холодность. Тогда я помещаю в себя отсутствие эмоциональной поддержки, и внутри формируется пустота, не очень хорошее ощущение себя.

Если внутри есть такое переживание, на него трудно опереться, когда другой человек уходит. Нам всем важно уметь переживать отсутствие другого человека: например, когда мама уходит. Но пережить это можно, если прежде был хороший опыт ее присутствия, опыт наполненности. Если такого опыта нет, уход другого переживается очень сложно. Человек не может опереться на предыдущие хорошие отношения и погружается в пустоту, скуку, переживание собственной плохости.

Поэтому вопрос «что мне делать, когда меня отвергают?» может говорить о том, что опыт переживания отсутствия другого человека был очень сложным. Возможно, такого опыта вообще нет или он травматичен. Тогда я не могу позволить себе отпустить другого, разочароваться в отношениях. Мне все время нужно выстраивать отношения, создающие иллюзию контроля и ясности. Я могу приглашать другого в слияние, пытаться контролировать его хорошим поведением, заботой или гиперопекой, которая ему не нужна. Так я пытаюсь создать гарантированные отношения, в которых не будет риска.

Одна из характеристик тревожной привязанности — попытка одновременно вступить в отношения и не вступать в них, или вступать, но без риска. Я готов подойти к другому человеку и куда-то его пригласить, но сначала мне нужны гарантии, что он не отошлет меня и не откажет. А рискнуть, броситься в неизвестность и неопределенность оказывается очень трудно.

Тогда я вступаю в отношения, в которых не рискую и не могу получить ничего нового. Все отношения фактически повторяют старый опыт: это безрисковые, стерильные, понятные, но, к сожалению, не очень питательные отношения. Я нуждаюсь в новизне, в том, чтобы другой человек давал мне что-то новое, но предпочитаю строить отношения по старому способу, не рискуя и не попадая в сложные места, которые трудно переживать.

Пограничная ситуация, связанная с тем, как я воспринимаю себя и другого, — это, наверное, ядро подростковой жизни. Хочется добавить несколько важных вещей, привести примеры из психотерапии подростков и связать это с тем, как живут взрослые.

Первая фаза в психотерапии подростков почти всегда — это построение безопасности. Нужно дать ребятам, девушкам и парням возможность понять и почувствовать, что они здесь находятся, что их могут заметить. Я думаю, этот этап вы уже прошли, когда знакомились на интенсиве.

Второй этап, связанный с пограничной ситуацией, с переживаниями и огромным объемом импульсов, который возникает при столкновении с чем-то новым, — это нормализация. Люди часто патологизируют пограничность по одной простой причине: думают, что это не нормальная стадия развития привязанности, а какая-то штука, которая мешает нормально жить. Вчера я придумал шутку: только невротик думает, что обязательно надо выздороветь. Все остальные нормально живут, а невротик только и занимается тем, что думает, как быть здоровым.

В этом и заключается подростковый феномен. Это те самые границы, о которых мы говорили. Невозможно выстроить границы вокруг какой-то абстрактной точки: граница выстраивается вокруг центра, который находится в нашей идентичности.

Когда идентичность не очень устойчивая, возникает иллюзия, что ее можно самостоятельно прокачать — например, аффирмациями. Вы садитесь перед зеркалом и повторяете: «Я самая обаятельная и привлекательная» — допустим, триста тысяч раз. Кажется, что в какой-то момент количество перейдет в качество и вы действительно станете самой обаятельной и привлекательной. Но, к сожалению, это не работает. И язык можно натереть.

Идентичность простраивается только через отношения. Повторю этот тезис: мы приходим к себе через другого человека. Поэтому изменить не очень хорошее представление о себе, неустойчивое переживание себя можно, только вступая в отношения, находясь в них и совершая в них определенную работу. Идентичность непосредственно является результатом отношений, в которые мы вступаем, и работы, которую в этих отношениях проводим.

Понятно, что при тревожной привязанности вступать в отношения гораздо сложнее, чем при безопасной, когда я легко переживаю отвержение. Мне сказали: «Нет, не подходи ко мне», — а я пошел дальше, и для меня это не катастрофа. Если привязанность не очень устойчивая, в отношения входить труднее, но это не повод в них не вступать. Если не вступать в отношения, ничего с вами не поменяется. Конечно, можно уйти в ретрит, долго медитировать и что-то про себя понять, но более экологичный способ — все-таки быть в отношениях.

Хочется отдельно сказать об отвержении. На клиентской группе это был очень важный вопрос: как переживать отвержение? Я скажу банальную вещь: чтобы понять, как его пережить, нужно его пережить. Нельзя пережить отвержение, сидя на стуле, размышляя, как лучше это сделать, разговаривая с собой или с воображаемыми людьми в голове, строя прекрасные диалоги. Так отвержение не проживается.

Когда вы спрашиваете: «Как мне пережить отвержение?» — это как раз может говорить о том, что хорошего опыта его переживания не было. Если у меня нет такого опыта, я не могу что-то понять про себя, не могу проделать работу горя по несостоявшемуся контакту с важным для меня человеком. Но отвержение — часть жизни. Я могу горевать по этому поводу, и, если горюю, совершаю хорошую внутреннюю работу, развиваюсь.

Либо я могу злиться: на себя, на другого человека, который не угадывает моих желаний, не подходит первым, не обеспечивает мне стабильный и гарантированный контакт. Сначала я злюсь на этого человека, потом злость постепенно трансформируется в агрессию, а затем я начинаю его обесценивать: «Больно нужно, вообще мне этот контакт не нужен. Сам дурак, сама дура, что не подходит». Получается, отвержение можно пережить только в контакте.

Это важная работа, потому что, проживая отвержение, мы можем переживать его более дифференцированно. Например, понимать: если нас отвергают, возможно, отвергают не нас целиком, а какую-то форму, которую мы предлагаем другому человеку.

Мне нравится фраза Лакана о том, что сексуальных отношений не существует. Звучит странно, но речь о том, что мы не контактируем друг с другом напрямую: мы всегда контактируем через некоторую символическую прослойку. Я подхожу к человеку, что-то ему говорю, но в этом лишь небольшая часть меня. Другому человеку не виден я таким, каким ощущаю себя сам. Он воспринимает меня через свои проекции, в принципе меня не видит.

И в этом смысле, когда меня отвергают, я могу спросить: а что именно отвергают? Ведь другой человек видит некоторую форму, которую я привношу в контакт, и какую-то собственную проекцию. Там происходит странная виртуальная борьба. Отвергать могут не меня, а форму, которую я предлагаю. Но с этой формой можно договариваться, можно вступать в разговор о форме нашего взаимодействия.

Есть на этот счет немного неприличный анекдот. Поручика Ржевского спрашивают: «Как вам, граф, удается иметь такие оглушительные успехи у женщин?» Он отвечает: «Очень просто. Я танцую и говорю: “Мадам, имею желание вам спиндюрить”». Ему говорят: «Граф, так же можно по морде получить». А он отвечает: «Можно. Можно и спиндюрить». Это к вопросу об отвержении.

Чтобы пережить отвержение, попробуйте все-таки вступить в отношения. А после того, как получите какой-то результат, попробуйте совершить внутреннюю работу — в том числе с помощью психотерапевта, — разложить все по полочкам. Кто я, что я предлагаю, кто и что во мне отвергает, какова ценность этих отношений, что мне важно и что не важно. Попробуйте сделать отвержение не тотальным событием, которое вас разрушает и повторяет страшный опыт, после которого невозможно жить, а локальным событием, которое вполне можно пережить. Его можно символизировать, назвать, придать ему смысл, разделить с человеком, который внимательно вас выслушает, например с терапевтом. Предлагаю с отвержением экспериментировать, а не пугаться его.

Макс описал то, как люди строят референтные отношения. Но в завершение я хочу вернуться к началу и сделать важный акцент. Для меня подростковый возраст особенно важен. Не в целом важнее детского, но очень важен по одной простой причине: задачи развития подросткового возраста склонны клонироваться, копироваться в любых стрессах, которые мы переживаем.

Если вы заметили, приезжая на интенсив, вы меняетесь, и ваша идентичность тоже подвергается риску измениться. В этом смысле все задачи, которые мы здесь описываем и которые вы переживаете, — неотъемлемая часть продолжения адаптации. Если у вас это получится хорошо, это будет здорово: на следующем интенсиве вы будете чувствовать себя гораздо мягче и смелее рисковать.

Если эти задачи не будут решены, нам снова придется проживать не столько кризис, сколько этап развития. Он склонен копироваться в любом возрасте, даже в пожилом.