Новизна и переживание кризиса

Добрый день, прекрасное утро. Мы с Ирой думали о теме лекции, думали, как ее назвать, и сначала родилось такое название — я попробую зачитать его правильным голосом: «О скорости, деятельной мощи и эффективности психотерапии при работе с кризисными ситуациями». А приглашением к этой лекции могла бы быть фраза: «Нехрен с чувствами копаться, надо делом заниматься». Но потом мы решили так лекцию не называть.

Помню себя молодым, охваченным азартом психиатром. В отделение поступает сложный больной, полиморфная симптоматика, все такое интересное. Я только-только с кафедры, только-только ходил за профессором, участвовал в консультациях. Мне совершенно непонятно, что с пациентом происходит и как с этим быть. Я говорю заведующему — он был глубокий старик, лет пятидесяти, опытный во всех отношениях человек: «Борис Иванович, давайте позовем профессора, надо срочно вызывать, собирать консилиум». А он смотрит на меня несколько свысока и говорит: «Ну, Леша, ну зачем? Давай подождем недельку, подождем другую, понаблюдаем — и все как-то само станет на свои места».

Я, несколько сломленный в своем азартном возбуждении, действительно начинаю думать, соображать, понимать. И правда: время идет, все выстраивается, становится понятнее, яснее, раскладывается по полочкам, делается довольно прозрачным. Тогда я не смог глубоко осмыслить этот опыт, понял его как какую-то частную странность своей практики. Но воспоминание осталось.

И сейчас, когда мы думали о лекции о кризисе, о том хроническом кризисе, в котором мы пребываем, о той горе новизны, с которой ежедневно встречаемся, это воспоминание пришло. Потому что кризис — это момент обнаружения какой-то очень значимой новизны, новизны, которая меняет наше представление о мире и о себе. И вопрос в том, как обращаться с этой новизной, когда ее много, когда представление о себе и мире вдруг меняется.

Это актуально и как фон нашего интенсива: мы с вами уже второй год живем в некотором кризисе. На моем веку это первая эпидемия, с которой я столкнулась. Хотя кризисов было много: изменения общественно-политической формации, вопросы о том, что правильно и неправильно, можно ли брать деньги или нельзя. Это были серьезные перемены, как и личные перемены.

Но когда мы вчера с Ирой стали разговаривать о кризисе, мы поняли, что он сопровождает нас всегда. Вот я родился и еще ни разу не был на этом свете — это уже кризисное переживание. Потом появляются новые навыки: я учусь не просто шевелить ручками и ножками, а ползти в каком-то направлении; затем встаю, появляется моторная ловкость. Вдруг оказываются рядом другие дети, и непонятно, как с ними быть: забирать у них лопатку в песочнице или не забирать, можно ли драться с этой девочкой — ну наглая девочка, — или нельзя.

Все время возникает новизна. Я решился и дошел до колодца между нашими домами, а это какое-то волшебное место: бетонное основание, полуоткрытая крышка, а под ней — несметные странные богатства. Вот бы туда залезть, лишь бы мама не узнала. Потом садик, куда тебя везут по понедельникам: натягивают шапку, нелепую бездонную шубу, впихивают в автобус между людьми. И ты понимаешь, что реветь и пищать особенно не нужно, потому что мама строгая. Можно только приглядываться к какой-то тетке: вдруг она увидит малыша, скажет: «Ой, пропустите малыша», — и как-то проведет тебя дальше.

А потом вырастаешь и думаешь: вот это прошел, и это прошел, и это прошел. Уже дети родились, один, второй; уже кто-то умер, кто-то закончил школу, умерла собака. И тебе кажется, что ты все знаешь, как оно будет. Но каждый раз все по-новому. Ребенок снова идет в детский сад, и ты волнуешься, как он там будет обустраиваться со своими привычками. Он заканчивает школу — кажется, все понятно, сейчас будет выбирать профессию, — а опять ничего не понятно. Кажется, что ты подготовился. Или, допустим, первый развод: как тяжело. А говорят, что дальше разводиться легче.

Ты говоришь о кризисах, связанных с развитием, о кризисах как о естественной части развития. И когда ты, Леша, об этом рассказываешь, все звучит очень поступательно. Ребенок ведь не развивается резко: понемногу, день за днем. А потом вдруг — бац — обнаруживается, что его возможности совершенно другие. И для родителей это может стать серьезным кризисом, особенно если они не очень замечают маленькие изменения, происходящие постоянно и каждый день.

Но бывают кризисы, связанные не только с нашим развитием, а с процессами в природе. Существует масса бактерий и вирусов, они где-то живут, и с какой-то частью из них мы привычно пересекаемся: почихали — перестали. А иногда случаются неожиданные встречи. Не то чтобы этого вируса никогда не было: он просто пришел на новую территорию, встретился с нами — и жизнь из-за этого очень сильно меняется. Мы вынуждены пристраиваться к обстоятельствам, которых не выбирали и не можем контролировать. Мы испытываем много бессилия, злости, горя от того, что потеряли какие-то возможности.

Сначала кажется, что нужно немножко потерпеть — и все наладится. Потом становится понятно, что терпеть придется подольше, потом — еще подольше. И накапливается усталость. Она накапливается потому, что мы мобилизуемся на стресс, начинаем прикладывать чуть больше усилий, чем обычно, и действительно понемногу истощаемся. Моя внутренняя скорость увеличивается, становится больше привычной. И тогда чаще всего страдает процесс ассимиляции, то есть переваривания опыта. Когда времени на это переваривание сокращается, в нас накапливается непереваренный опыт. Он остается с нами и все время оттягивает энергию.

Поэтому одна из важных вещей, о которых хотелось бы говорить, — это ассимиляция. Тем более сейчас, если говорить про интенсив, у нас начинается последняя трехдневка: мы как будто перешли гору, прошли экватор, уже много чего случилось. И хорошо бы понять, что именно случилось, зачем мы встретились, как все это теперь встраивается в дальнейшую жизнь.

Мы скорее хотим, чтобы новизна появлялась так, как удобно нам. Но это не всегда возможно. Чем больше новость для нас, чем больше новизна, тем больше в нас энергии. Те, кто учится в программах, помнят концепцию цикла контакта, кривую контакта. В начале ориентировки хорошо бы, чтобы энергии было поменьше: тогда можно замедлиться, посмотреть, оглядеться, сориентироваться. А когда мы вступаем в контакт на высокой энергии, то можем слишком быстро его пролететь, не заметить множество событий и феноменов вокруг.

В кризисной ситуации, когда новизны очень много, возникает желание сразу действовать. Хотя еще непонятно, что произошло, как это относится ко мне, как влияет на мою жизнь. Хочется действовать быстро. По себе знаю: когда происходит что-то очень резкое, хочется быстро что-то сделать, чтобы прекратить, затормозить это. Хотя, как правило, это не в моей власти: событие уже произошло. Это новость, с которой надо как-то иметь дело.

И здесь хорошо бы, как сказал начальник, немножко подождать и посмотреть. Дать себе время оглядеться: что, собственно, произошло, как это повлияло на меня, что это за опыт, какие в нем для меня возможности и какие потери. Потому что в любой кризисной ситуации есть и возможности, и потери.

Так происходит работа с новизной в группе, для меня самого и даже здесь, в начале лекции. Когда я вижу перед собой такое количество людей, а эти люди каждый раз новые — по-новому выглядят лица, мимика, — проще всего пошутить, синхронизироваться на каком-нибудь анекдоте, нелепой идее или смешке. В этот момент я выдыхаю. Но это нужно прежде всего для того, чтобы самому почувствовать себя легче.

Когда я прихожу в группу и там много новых людей, у меня высокий уровень возбуждения. От этого возбуждения возникает смущение, я ощущаю себя неуклюжим, трудно понять, куда двигаться. И, конечно, возникает большое желание, чтобы кто-то тут же подбросил яркую ситуацию, ясный запрос, на который можно быстро, как семечки, выдать из системного подхода какое-нибудь решение и оказаться на коне. Такое желание всегда есть.

Но в этом месте очень важны телесные процессы. Телесный процесс замедлен, он не такой быстрый, как мыслительный. Если начинаешь обращать внимание на тело, вдруг замечаешь, что плечи напряжены, что ты как-то дышишь, что говоришь быстро — в несвойственной тебе манере. Через такое замедление, наблюдение за собой, приведение себя в порядок начинаешь становиться более адекватным, более целостным. И после этого можешь формировать такую же среду для участников.

Я думаю, в ситуации терапевта и клиента, в ситуации супервизора и терапевта происходит то же самое: новизна, смущение, неловкость, обращение внимания на тело, выдох, какая-то синхронизация, микродвижения, микрожесты, позволяющие успокоиться. И в этом успокоении, в этом замедлении можно увидеть друг друга.

В каждой песчинке отражается весь мир. Если мы фокусируем внимание, сосредотачиваемся и замедляемся, в этом замедлении начинает проступать реальность. Она проявляется точнее, чем если бы мы с разбегу взялись за работу. Мне кажется, замедление и обращение к телу включают нужную меру физиологии, включают лимбическую систему, а лимбическая система — это система отношений. Тогда мы действительно можем замечать другого, ориентироваться на него и на то, что с ним происходит, а также ориентироваться на себя, на то, что происходит со мной. И осознавание того, что происходит между нами, становится той самой опорой, которая нужна для терапии.

В терапии, в ситуации новизны, кризиса или какого-то сложного произошедшего момента главная тактика — не действие, а ориентировка и поиск опоры. Мы не действуем, не работаем в прямом смысле слова. Мы создаем опору.

Как я могу создавать опору для клиента? Не только выслушивая контексты ситуации, в которой он находится, но и аккуратно разбираясь, спрашивая его о чувствах. Не торопясь, обнаруживая свои чувства, помогая ему замечать, что происходит с ним на чувственном уровне, он прикасается к реальности и немного выдыхает, получает опору. Когда в ответ откликаешься своими чувствами, тем, что возникает внутри тебя, это тоже становится опорной точкой. Через налаживание таких опор и происходит движение в терапии.

Конечно, мы конфронтируем, когда наталкиваемся на защитный механизм клиента, особенно если этот механизм упорно не осознается. Мы его исследуем, возвращаем, описываем; иногда идем на конфронтацию. Но в конфронтации есть опасность, что клиент поймет, как надо. Он может воспринять мое конфронтирующее действие как интроект, как призыв к тому, каким он должен быть.

Но если я создаю для него опору в его чувствах и откликаюсь своими чувствами, у нас возникает реальный контакт, и непонятно, где мы окажемся. Порой во время сессии трудно определить, хорошая она или нет. Скорее всего, понять, куда мы пришли и где оказались, удастся потом: на второй день, через час после сессии, по общему ощущению. Хочется ли мне смотреть на этого человека с интересом, чувствую ли я к нему некоторую симпатию? Или, наоборот, смотрю на него с легким оттенком страха, не хочется встречаться взглядами — как будто мы с ним что-то такое понаделали, и теперь хочется держаться чуть в стороне, хотя было очень эффективно и звонко.

Поэтому мы не делаем — мы создаем опору. Создаем ее в себе, создаем в клиенте, пытаемся встретиться и помочь человеку почувствовать себя узнанным в его сложности, во всех оттенках этой сложности. Мне кажется, это самое перспективное терапевтическое движение в кризисной ситуации, в ситуации новизны.

Может быть, стоит немного поговорить о том, что такое кризисная ситуация и как отличить, что клиент пришел именно в ней. Как правило, такой человек очень энергичен и действительно спрашивает: «Что делать?» А если спросить, что случилось с ним за последнее время, он рассказывает, например, что у него родился ребенок, он перешел на другую работу, переехал в другой город, развелся, женился — произошли какие-то очень значимые жизненные изменения.

И очень часто человек говорит: вообще-то это хорошие изменения, я хотел их, может быть, даже сам инициировал. Но при этом с этими изменениями почему-то оказывается трудно жить. И важно понимать, что нам трудно переваривать изменения вне зависимости от того, хотели мы их или нет. Когда мы мечтаем о чем-то, планируем серьезные перемены, мы, как правило, думаем не обо всем, что за этим последует.

Про позитивные изменения, которых мы так хотели и наконец получили, можно говорить долго. Вчера Ира сказала мне, что одним из самых тяжелых и трудных семейных переживаний для нее была свадьба. Я стал вспоминать, как это было у меня, и подумал: это было очень странно, точно какая-то диссоциация. Помню, как мы пошли на барахолку и купили мне модные ботинки на толстом каблуке — тогда это было очень модно и редко. Какое-то чудо. Я ходил в них очень гордый, но иногда забывал об этой гордости: на высоком каблуке было неудобно, у меня отклячивался зад, и мама ловила меня на этом. Слава богу, каблуки быстро оторвались: все-таки ботинки были изготовлены где-то рядом с государством. Это самое яркое воспоминание о моей свадьбе. Я думаю: ну что это? Точно диссоциирован был кто-то на ней. Это было какое-то странное событие.

Или мы планируем ремонт. Кажется, прекрасно запланировать ремонт, начать его делать. Но я сейчас вспоминаю период, когда мы делали ремонт всего лишь в двух комнатах или в ванной, как полосу непрерывного кошмара, ужаса и тяжести переживаний. Или, допустим, ты наконец получаешь нужную работу. Ты в азарте: ура! Но одновременно возникает вопрос: кто я после этого?

Про свадьбу чуть-чуть прокомментирую. Я не имела в виду, что это ужасное событие. Я имела в виду простую вещь: это момент, когда идентичность действительно претерпевает серьезные изменения, и это часто оказывается новостью. Коллеги, наверное, много раз сталкивались с реактивными депрессиями после свадеб — не обязательно после каких-то бурных торжеств. Люди просто договорились, что теперь они вместе, может быть, даже никому толком об этом не сказали. Но состояние «я теперь перешел в другое состояние» бывает трудно переварить. Я один или я в паре — это совершенно разные два «я».

В этом смысле свадьба — не какое-то мое особенное наблюдение. Это известный факт: похороны и свадьба были двумя важнейшими ритуалами во многих архаичных культурах, которым уделялось особенно много внимания. Моменты перехода там ритуализировались: люди старались справиться со сменой идентичности и помочь другому пройти ее. Наверное, все слышали о ритуалах оплакивания невесты: она как девушка умирает и рождается в другом качестве. У мужчин тоже были мальчишники и другие ритуалы прощания с молодостью, перехода в новое качество. Это складывалось не случайно: все это было известно людям всегда.

Или возьмем интенсив. Есть ли у нас на интенсиве свои ритуалы оплакивания, прощания, встречи? Что за идея обязательно проводить шеринг в начале каждой группы и выделять на него время? Почему тренеры все время толкают меня к нарушению границ? Я думаю, дело не в границах. Сколько максимум мероприятий интенсива можно пропустить, чтобы остаться в ткани интенсива, а когда ты уже переходишь в другой статус? Начало и конец, лекции, то, как проходит группа, жесткое расписание, прощания — все это часть ритуала, который позволяет справиться с новизной, с которой мы здесь сталкиваемся. А новизны здесь, конечно, много, потому что много новых людей.

Надо немного поговорить о травме и об отличии травмы от кризиса. Кризис — это то, что происходит сейчас или произошло совсем недавно, в течение относительно небольшого времени, например года. Тогда можно говорить, что мы находимся в кризисном состоянии. Если за год я призвала в свою жизнь множество изменений и мне нужно какое-то время их переваривать; если произошли потери, тяжелые болезни, разные экстремальные ситуации — это может быть кризисом.

Но если у психики не хватит сил как-то обработать событие, все оставшееся будет капсулироваться и станет травматическим опытом. Психическая травма — это некоторый необработанный опыт. Иногда она может коррелировать с физической травмой, но, как правило, нет. Известно, что при экстремальных событиях психически больше могут страдать люди, которые меньше всех пострадали физически, — те, кто скорее оказался зрителем. Потому что обработать такие события бывает очень трудно.

Когда после события прошло уже какое-то время, несколько лет, предположим, и мне даже может казаться, что все прошло, но качество моей жизни устойчиво снижается, тогда можно говорить о травме и исследовать это.

Хочется поделиться важным уточнением о работе с травмой. Когда я начинала учиться и проходить свой путь терапии, было довольно распространено заблуждение, которого я тоже не избежала: считалось, что проработка травмы обязательно должна быть жесткой и болезненной, что нужно максимально погрузиться в событие, прожить его заново и выйти очищенным. Со временем, отчасти на собственном опыте, я узнала, что это совсем не так. То, что я описала, — это ретравматизация. Это все равно что расчесывать болячку: так она не заживает.

Хорошая проработка травмы требует долгого выстраивания доверительных отношений с терапевтом или с группой — в зависимости от формы работы. Важно связывать мою жизнь здесь и сейчас, мои ресурсы здесь и сейчас и постепенно прикасаться к тому, что со мной произошло когда-то. Понимать, чего я лишился, какие мои возможности и способности оказались фрустрированными и неразвитыми. На это уходит довольно много лет. По сути, это тот же процесс ассимиляции, только, поскольку прошло много времени, он становится более медленным и трудным.

— Я думаю, что не любой опыт можно ассимилировать. Я смотрел фильм «Шоа» и понимаю, что там есть опыт, который невозможно ассимилировать. Там люди через тридцать-сорок лет после того, как побывали в концлагере, и видно, что это неассимилированный опыт.

— Это другой вопрос. Любой опыт люди ассимилируют.

— Нет, не любой.

— Ассимилировать можно любой, но качество этой ассимиляции будет сильно отличаться.

— Согласна. Вопрос в том, что мы называем ассимиляцией и где находится критерий. Спасибо.