О пользе "плохих" чувств

Доброе утро! Сегодня суббота, последний день первой трёхдневности. Я вчера с ужасом обнаружила, что уже пятница вечер: совершенно потерялась в днях недели и числах. И всё-таки сегодня что-то завершится.

В 2004 году в сборнике Московского гештальт-института была опубликована статья Данила «О вреде хороших чувств». Она была посвящена исследованию работы с хорошими переживаниями в терапии. Мы решили поговорить с вами в этом ключе, но немного с другой стороны: не о вреде хороших чувств — для этого, наверное, наше время ещё не пришло, — а о пользе плохих чувств.

Мы наблюдаем за тем, что происходит в пространстве интенсива, и хочется немного реабилитировать «плохие» переживания. Вчерашняя лекция коллег, Миры и Кати, подвела нас к известной, но не теряющей актуальности мысли: терапия — это организация сложности переживаний в более-менее комфортных условиях. Никто не говорит, что терапия — это легко. Мы сфокусируемся именно на тех переживаниях, которые традиционно помещаются в поле плохих ощущений.

Но прежде чем говорить о чувствах, нужно сделать маленькое вступление. Прежде чем дифференцировать чувства, важно дифференцировать ощущения. Сначала было тело. Когда ребёнок рождается, сначала появляется тело, а потом появляется звук. Тело первично: оно никогда не врёт, всегда подсказывает и нам, и другим людям, что сейчас происходит.

Очень часто — возможно, так устроена и культура — не принято пристально обращать внимание на тело. Когда мы чем-то впечатляемся, чего-то очень ждём, а потом попадаем в это место, нас захватывают впечатления, азарт, желание отдохнуть. Мы забываем про тело, которое может сигнализировать о дискомфорте.

Например, раздражение не появляется само по себе. Оно возникает из телесного дискомфорта: вам неудобно, жарко, хочется принять душ, но нет возможности, вы голодны. Раздражение начинает зарождаться, копится, и вы становитесь раздражительными, неуступчивыми, иногда истеричными.

Почему важно начинать с переживаний? Потому что в человеческом опыте ощущения и чувства спаиваются. Мы усваиваем конструкции: если у меня здесь жжёт, значит, я тревожусь; если покраснели щёки, значит, это стыд. Но сложные телесные ощущения могут маркироваться очень разными переживаниями. Поэтому, занимаясь дифференциацией переживаний, важно возвращаться к ощущениям.

Трепетание в груди можно привычно назвать тревогой. Но это может быть волнение, остановленное волнение, подступающий страх. В психотерапевтическом процессе важно возвращаться к личной истории, к опыту и телесности, разбирать ощущения и давать им место.

Теперь — в сторону чувств. Чувство, в некотором смысле, — это маркировка остановленного переживания. Когда мы называем и обозначаем чувство, мы его притормаживаем. Благодаря этому энергия, возникшая в результате контакта, не разбегается, а реализуется в виде эмоционального образования и создаёт психическую жизнь человека. Именно сложность чувств создаёт психическую жизнь.

Если напряжение сохраняется хронически, мы потом имеем дело уже не с самими чувствами, а с напряжением, которое они удерживают. Собственно, чувства нейтральны. Разделение на плохие и хорошие очень условно, это социальное приобретение. Нет чувств, которые нам больше подходят, и чувств, которые подходят меньше.

Но в бытовом восприятии мы усваиваем культуру, в которой есть хорошие чувства. Мы тоскуем по нежности, жаждем любви, скучаем по радости. Детское внимание направляется в эту сторону: как бы порадоваться, как бы почувствовать себя лучше, купить себе красивую тряпочку, чтобы улучшить настроение. А от плохих переживаний хочется куда-то деться: внутри психики они маркированы как менее желательные.

Иногда человек приходит к терапевту и говорит: «Я испытываю обиду на свою маму. Я так обижена на неё за ужасные действия и хочу этого не испытывать». Понятно, что это задача с невыполнимой маркировкой. Человек как будто просит: «Уберите переживания, связанные со сложными отношениями с матерью, измените что-то». Но в любом феномене есть две стороны: позитивные аспекты негативных чувств и негативные аспекты позитивных. Давайте сосредоточимся на первых.

Попробуем посмотреть на «плохие» переживания в динамической перспективе. Возможно, это поможет чуть лучше понять процессы, которые мы наблюдаем в интенсиве и в работе с клиентами.

Мне проще говорить через периодизацию. Я люблю говорить про детей. Ребёнок рождается: сначала появляется тело, потом звук, а дальше возникает естественная потребность быть накормленным, спелёнатым, прижатым и успокоенным. Чтобы этого достичь, ребёнок становится яростным: агрессивно, требовательно кричит. У него нет другого способа выражения. Он не может сказать: «Мама, я голоден, дай мне поесть», — он будет орать.

Нельзя сказать, что в этот момент ребёнок плохо себя ведёт. Невозможно назвать младенца плохим только потому, что он яростный. Его можно накормить и успокоить — и тогда он успокоится. Ранний опыт, опыт раннего развития, — это опыт встречи с живой жизнью: не в клиническом понимании, а с яркой живой жизнью как этапом развития человеческой психики.

Многие из тех, кто был на детской специализации и проходил интегративный курс, проживали довербальный опыт. Он неотрефлексирован, мало дифференцирован и в некотором смысле ужасен. Когда мы находимся в ужасе, мы не чувствуем опоры, не видим и не ощущаем другого. Нам кажется, что любое неаккуратное действие вовне — а непонятно, мама это или монстр, — поглотит нас, и мы исчезнем.

Ужас сталкивает нас с этими переживаниями, поэтому его так сложно выделить. Более оформленным переживанием, которое появляется в результате работы с ужасом, становится страх. Это уже немного другое. Ужас может быть только неосознаваемым, потому что осознавать ужас ужасно. Признаться себе: «Я сейчас в ужасе», — практически невозможно или очень-очень сложно.

Изолированность от ужаса или недифференцированность с ним может иметь сложные последствия. Во-первых, может не сформироваться чувство безопасности. Кроме того, изолированность от переживания ужаса часто становится основой сложных психологических или психических нарушений. Неосознаваемый ужас, например, может лежать в основе формирования неврозов, навязчивостей.

Что же даёт терапия? Когда мы дифференцируем и принимаем идею ужаса, ужас в терапевтическом пространстве приносит новую информацию. Он сообщает, что у человека есть очень ранний опыт оставленности — опыт, который он, возможно, не может описать словами.

Ужас также сигналит, что люди, которые должны были повести себя как взрослые, не смогли выполнить эту работу. Те, кто должен был взять ребёнка на руки, укачать, сказать слова, утешить, спеть колыбельную, сами не справились со своим ужасом. Или кто-то когда-то не справился с ними.

Есть выросшие дети, которых воспитывали по книгам известного доктора, утверждавшего: если ребёнок кричит, пусть кричит, когда-нибудь успокоится; кормить нужно по часам и не стоит часто к нему подходить. Там даже говорилось, что здоровый ребёнок может кричать два часа подряд и это нормально. Поскольку литературы о воспитании детей практически не было, многие мамы опирались на такие книги и оставляли детей.

Но ребёнок успокаивается не потому, что его успокоили, а потому, что он истощился. Попробуйте сами орать два часа подряд — даже взрослый человек истощится быстрее. Распознавая эти переживания, мы получаем важную информацию и обретаем шанс больше встречаться со страхом.

Право на страх даёт огромное переживание свободы. В старом фильме «Манджа» есть эпизод, в котором мальчик-солдат, у которого от ужаса начинает расти шерсть, подходит к герою. Герой шепчет ему на ухо фразу, которую я до сих пор помню и повторяю: «Бояться можно». Легализация страха, обретение человеком права бояться дают свободу. Когда я признаюсь себе, что боюсь и имею право бояться, мне не нужно становиться другим, бесстрашным. Это освобождает огромное количество энергии.

Другое крупное переживание — ярость. Если ужас больше направлен внутрь, то в этом спектре есть переживание, направленное вовне. Ярость — это апогей переживания несправедливости, крайняя форма внезапного осознания: вот здесь я встретился с какой-то безумной несправедливостью мира.

У ярости есть несколько побочных эффектов. Самый заметный — она блокирует остальные переживания. Когда есть ярость, я утрачиваю доступ к другим своим чувствам. Известны патологические формы ярости, которые могут привести к тому, что человек совершит преступление, а затем будет оправдан с учётом психологического эффекта. Патологическая ярость — это крайняя форма, в которой переживание отрывается от объекта.

Такие механизмы прекрасно используются военными и политиками. Чтобы поднять солдата в бой, сознательно, психологически уничтожают его отношение к врагу как к живому человеку и превращают врага в объект. Во время Вьетнамской войны противника старались не называть вьетнамцем, не персонализировать его, не видеть в нём человека.

Но важно понять, чем же ярость хороша. Ярость может восстанавливать справедливость мира. Это переживание даёт доступ к желанию восстановить справедливость. Иногда ярость — единственное переживание, которое помогает пережить происходящее. Сохранение внутренней ярости, право на неё могут стать опорой для восстановления справедливости.

Вспомните события последних лет, в которых мы живём. Пандемия: вы, возможно, заметили, насколько сильно в это время люди поляризовались, как яростно защищались, отстаивали свою правду, выступали, куда-то ходили. Это была попытка справиться с ужасом, восстановить внутреннюю справедливость и свободу, сделать мир таким, каким он был или каким хочется его видеть.

Ярость особенно заметна и в событиях, связанных с Беларусью. Когда начались массовые аресты, многие коллеги, живущие там, оказались задержанными. Сначала я сталкивалась с ужасом и непониманием происходящего. А потом думала: что заставляет людей снова и снова выходить, встречаться с опасностью, рисковать собой? Это наша опора для восстановления справедливости.

Обида — одно из ярких переживаний, через которое можно понять механизм наших чувств. Она обычно возникает не сразу после события, а чуть позже. Обида связана с тем, что мы переживаем свою истинную потребность и хорошо осознаём, чего хотим. Когда кто-то не даёт нам того, на что мы рассчитывали, мы особенно ясно понимаем, чего именно ожидали.

Обида — сложное, неоднородное, комплексное переживание. В ней могут быть жалость к себе, униженность, стыд и многое другое. Невысказанная обида создаёт внутри человека целый мир. У каждого, наверное, была история, когда вы на кого-то обиделись, а этот человек даже не в курсе. Вы можете годами вести с ним внутренние разговоры. Можете не видеть его двадцать лет, но всё ещё вспоминать, обижаться, не хотеть встречи и примерно раз в неделю думать о нём.

Обида увеличивает дистанцию между нами и другим, но не выводит нас из отношений. Мы чем-то недовольны, но человека не отпускаем. До ярости ещё не дошли. В этом смысле обида даёт огромную почву для творческого воображения: когда мы обижены, мы придумываем, что надо было сказать, как можно было бы ответить, как мы будем выглядеть при следующей встрече. Но когда встреча действительно происходит, часто ничего не случается, потому что весь этот диалог был не с реальным человеком, а внутри нас.

Есть и более сложные варианты: долго существующая обида может перерастать в вину, а потом в злость. Но в любом случае обида говорит о том, что человек нам важен, что мы хотим с ним отношений, видим в нём источник чего-то значимого для себя. Каким бы сложным ни был контакт, нам хочется продолжать общаться, человек нам интересен. Обида свидетельствует о том, что другой действительно нас затрагивает.

Ещё одно важное чувство — отвращение. Оно как будто находится на переходе от одной фазы к другой, но, безусловно, тоже рождается в отношениях. Отвращение возникает, когда психологического содержания ситуации становится слишком много, когда оно оказывается избыточным, токсичным. Физически мы хорошо знаем это переживание: нас может мутить, может становиться неприятно даже смотреть. Об отвращении трудно говорить, потому что это считается некрасивым чувством. Оно связано с тем, что воспринимается как грязное, токсичное, как то, от чего хочется избавиться.

Крайняя степень отвращения может переживаться очень телесно, вплоть до тошноты. Особенно это заметно, когда мы осознаём отвращение, но не можем выйти из ситуации. Например, родители очень хотели, чтобы вы играли на скрипке, а вы не хотели. Но, чтобы не расстраивать родителей, вы занимались девять или десять лет, окончили музыкальную школу, возможно, даже стали лауреатом какого-нибудь юношеского конкурса. Однако перед каждым выступлением у вас возникает сильная тошнота и отвращение, хотя сама по себе идея выйти на сцену может казаться вполне достойной.

Отвращение говорит о том, что мы хотим отдалиться от ситуации. Если долго не прислушиваться к этому чувству, может возникнуть обратное желание — приблизиться к объекту, который вызывает отвращение, чтобы его уничтожить. Такой механизм может участвовать в формировании зависимостей.

Поэтому в психотерапевтической работе важно восстанавливать у человека чувствительность к отвращению. Если человек не может выйти из опасной или токсичной ситуации, он может убеждать и оправдывать себя, оправдывать ситуацию или другого человека. Но когда он вспоминает негативный опыт, связанный с этим человеком или людьми, телесное переживание отвращения может снова становиться доступным. Тогда ему легче распознавать опасность и выходить из токсичной истории.

Чувства, которые для нас запретны, часто распространяются в другие переживания. Например, отвращение может переживаться как усталость, грусть или скука. Сказать прямо: «Ты мне неприятен» — бывает очень трудно, поэтому чувство находит другие формы.

Третий период условно можно назвать периодом индивидуации, периодом здорового нарциссизма, обретения человеком собственной уникальности. Одно из наиболее ярких тяжёлых чувств этого периода — стыд. Чтобы испытывать стыд, нужен зритель: кто-то, кто видит наше несовершенство, кто оценивает и критикует. Во взрослом возрасте эти люди уже находятся внутри нас. Мы сами прекрасно умеем себя стыдить: придумывать, что подумают другие, как посмотрят, что скажут, и постоянно себя останавливать.

В психологическом смысле стыд говорит нам о том, что мы отличаемся от других, не похожи на них.

Разочарование возникает, когда я чего-то ожидал от встречи с человеком, но не встретил в нём того, что могло бы удержать моё внимание. Через разочарование можно осознать, чего ты хочешь, возможны ли вообще отношения после этого. Мне кажется, развитие отношений почти всегда связано со способностью встретиться с разочарованием и вернуться друг к другу вновь.