Self как процесс становления

Ну что, ребята, доброе утро! Везде ещё утро, поэтому встаём. У нас большой день. Я рада приветствовать вас в начале второй конференции, на новом витке жизни и опыта. Мне приятно, что, когда я сейчас вас увидела, я вспомнила, что уже встречалась с вами на предыдущей конференции. Есть ощущение большей близости, большего родства. Может быть, кого-то мы ещё совсем не знаем, но уже пересекались. Так или иначе, есть ощущение, что мы знакомы, уже вместе думаем и надеемся на то, что будет дальше.

Сегодня мы поговорим о теме, о которой очень необходимо говорить. Мы с коллегами решили, что сейчас она особенно интересна и важна: Self как процесс становления. В этом названии присутствует слово Self, которое для части людей, возможно, совершенно непонятно. Давайте вспомним, что происходит в группах. Говорил ли кто-нибудь когда-нибудь на группе что-то про Self? Я имею в виду: кто-то из участников или терапевтов говорил «мой Self»? Думаю, что нет. Скорее всего, это слово едва ли употребляется в нашей речи.

Более того, если вы возьмёте описания случаев, особенно случаев лечения, то вряд ли увидите, что случай прямо описывается в терминах Self. Скорее человек говорит: «Мне вот это, вот это и вот это», — но само слово не звучит. Жан-Мари тоже говорил об этом: понятие Self редко встречается в рабочем дискурсе, мы мало что описываем через него. А между тем это, как правило, важное слово. Это одно из фундаментальных понятий гештальт-терапии. Более того, гештальт-терапия во многом стала гештальт-терапией именно потому, что у неё есть своя специфическая теория Self. И это действительно теория.

Если заранее спросить, зачем всё это нужно: разве у нас мало других проблем? Клиенты приходят, потому что испытывают страдания, потому что хотят, чтобы в жизни что-то существенно изменилось, приобрело другие формы, а страдание отступило. А чего хотят терапевты? По-простому — быть успешными: чтобы было больше клиентов, больше заработка, чтобы можно было делать в своей жизни что-то интересное. Если мы говорим о супервизорах, тренерах и всех прочих, в принципе все хотят изменять одно и то же.

Если мы смотрим на обычных людей, находящихся в своих рабочих или личных обстоятельствах, мы видим, что они часто оказываются в чём-то сложном, раз за разом попадают в трудные ситуации. Они очень стараются туда не попадать, в разной степени понимают происходящее, пытаются что-то придумать, сделать свою жизнь лучше — в собственном понимании. Но оказывается, что создавать новые способы очень и очень сложно. Мы, люди, очень часто воспроизводим то, что у нас уже есть, хорошее оно или плохое. А создавать новый способ — это как раз самое сложное.

И это есть процесс Self. Когда мы говорим о Self, мы говорим о том, что пытаемся в ситуации создать новую форму присутствия, новый способ контакта. Мы пытаемся что-то изменить и сделать это более удовлетворяющим. Поэтому эта тема вовсе не лишняя, а, наоборот, центральная. Ведь мы ради этого здесь и собрались: чтобы создавать новое.

Филдс и Будман называют Self «художником жизни». Жан-Мари подхватывает эту идею, и одна из его метафор — как раз «художник жизни». Конечно, это про творчество, творческий процесс, про построение контакта. И нам предстоит немного заглянуть в это понятие, прежде всего в его историю, и попробовать ответить на вопрос: почему слово такое сложное? Почему нельзя было взять какое-то попроще?

Я уверена, что многие из вас уже владеют языками. Английский становится всё более узнаваемым даже для тех, кто его не знает. Вы слышали выражения myself, yourself, self-esteem и понимаете, что в них присутствует некая вспомогательная частица. Есть такой филолог Таунен, и он говорит, что в английском есть self, в немецком — похожая частица, во французском — même; все они показывают, что действие относится к самому человеку. А в русском есть наше прекрасное «-ся»: «умываться», «одеваться», «колебаться».

Тем самым мы тоже указываем, с кем происходит действие. Если я колеблюсь, это не кто-то меня колеблет: колебание происходит во мне самом, и я являюсь не только тем, кто совершает действие, но и тем, кто его получает. Об этом я скажу чуть позже. Получается, что self — это что-то вроде «сам», «себя», «собой» или «-ся».

Возникает чисто переводческий вопрос: как перевести self? Был вариант «самость». Слово «самость», кстати, появилось в первых переводах. Если вы возьмёте книги или статьи не только по гештальт-терапии, но и по другим направлениям психотерапии, увидите, что в 1990-е годы начали переводить очень многое, ещё не вполне понимая, что именно переводят. Поэтому было сложно, и «самость» быстро вошла в употребление. Но какое же слово выбрать для перевода self? «Я»? Красиво, но недостаточно точно.

Поэтому существует негласное международное соглашение оставлять Self как Self. В данном случае self как будто отрывается от правил языка и превращается из частицы в отдельное понятие. Его практически никогда не переводят, чтобы подчеркнуть его специфичность. В каких-то статьях Self пишут с большой буквы, например в редакторских русских переводах — как понятие. В немецких текстах его тоже пишут с большой буквы, как нечто важное. Многие зарубежные авторы, напротив, говорят, что нужно писать с маленькой: ведь это маленькая частица, небольшой, но очень важный процесс. Не надо его переоценивать, но и недооценивать не стоит. Поэтому здесь вы можете выбирать, как вам ближе.

Я процитирую: нет специализированной области в мозге, которая отвечает за генерацию Self. Нет отдельной, специфической зоны головного мозга, выделенной для производства представления человека о себе. То есть всё, что у нас есть, — всё участвует в Self; это не какая-то отдельная часть. Человек возникает, развивается и получает представления о себе не потому, что в его голове есть специальный участок мозга, а потому, что он находится в непрерывном контакте со своей средой.

Этот контакт — то волшебное место, где возникает представление о себе, некая первичная заданность, где что-то появляется как ощущение, а затем это ощущение нужно проговорить, осмыслить, символизировать и так далее. По сути, Self — это граница контакта в действии: то, как она движется, развивается, перестраивается, усложняется.

Вам уже читали лекцию о границах, и мне хочется подчеркнуть один момент. В психологии вообще есть понятие границ; оно есть и в других психологических подходах. А в гештальт-терапии мы оперируем очень специфическим понятием — границей контакта. Его иногда некорректно переводят как «контактная граница». Это важный момент, потому что в английском contact-boundary — два слова через дефис, обозначающие один процесс. Это как монета: у неё есть одна сторона и другая, но нельзя оторвать одну от другой. Так же и граница контакта: говоря «граница», мы предполагаем контакт; говоря «контакт», предполагаем границу. Прикосновение и дифференциация существуют одновременно. Создание границы контакта и есть процесс Self.

Мы можем сказать, что Self зарождается как движение творческой адаптации. Я не случайно использую именно это понятие. Слово «адаптация», как и «приспособление», часто звучит так, будто нам нужно просто что-то принять или под чем-то прогнуться, хотя нам это, возможно, совсем не нравится. В самом слове «приспособление» слышится что-то не слишком вкусное: приспосабливаться к чему-то, что не приспосабливается к тебе, сложно.

Но творческое приспособление означает, что мы приспосабливаемся друг к другу. Я приспосабливаюсь к вам, вы — ко мне. Мы заранее не знаем, как нам быть вместе, и в каждую минуту приходится творчески это создавать. Тогда это будет уже наше приспособление.

Логично, что Self возбуждается в неизменной ситуации. Что это значит? Представим: мы встаём утром, как вставали уже тысячи раз. Сначала идём умываться, потом варим кофе — или кто-то курит сигарету, потом варит воду, потом идёт умываться. У каждого свой порядок. Есть ли в этом процессе Self? Думаю, каждый из вас по-своему прав, если отвечает и «да», и «нет».

Рутина действительно содержит мало новизны. Чем меньше новизны, тем меньше нам нужно задействовать свои потенциалы и ресурсы, чтобы придумать что-то новое. Поэтому процесса создания нового, то есть Self, здесь мало. Но сказать, что его нет совсем, мы не можем: мы здесь, дышим, что-то делаем, что-то выбираем. Значит, он есть.

Но вот я приехала к вам из другого города, я живу в Лозанне. Моё утреннее побуждение здесь не такое, как дома. Мне нужно больше ориентироваться, включаться, что-то проявлять. Не то чтобы я этому радуюсь, просто это факт: когда мы попадаем в новую ситуацию, нам приходится больше думать, больше ориентироваться, больше что-то решать. Self становится больше.

Здесь возникает забавный вопрос, который я однажды услышала на группе Жан-Мари, посвящённой слову Self. Один участник спросил: если Self может быть больше или меньше, можно ли его измерить? Мне кажется, Жан-Мари ответил, что Self — как пингвист: его действительно нельзя измерить. Это процесс, которого может быть больше в одной ситуации и меньше в другой, но не предмет, который можно измерить. И снова мы видим, как нам хочется упростить это понятие, вернуться к чему-то более простому.

Я начала говорить о связи Self с новизной. Если ситуация как будто не меняется, Self в ней мало. Здесь мы видим то, что называется автоматизмом. В гештальт-терапии мы используем понятие вторичной физиологии, или, проще говоря, привычки. У всех есть свои привычки. И в каком-то смысле клиент приходит к нам с некой привычкой, с чем-то привычным. У начинающего терапевта и у давно работающего терапевта тоже складываются привычки в работе — хорошо это или плохо.

Привычка — это своего рода нечто готовое, некий ландшафт. Представьте, что в жизни клиента происходили драматические события: на него кто-то нападал, он падал, вставал. Его ландшафт может состоять из гор, обрывов, провалов, ям, болот. Я говорю «клиент», но в каком-то смысле клиент — это мы все, в том числе я. Нет человека, который не был бы клиентом. Нормально следовать собственному процессу, интегрировать его, тренировать и так далее.

С другой стороны, привычка, этот ландшафт, — как карта. Хорошо, я хотя бы знаю, что происходит в мире. Мир состоит из каких-то нападений, и от этого мне немного легче, потому что я как будто знаю, что будет дальше. Если я прихожу в незнакомое место и не очень осознанно предполагаю, что будет вот это, потом вот это, мне становится немного легче. Это парадокс: история может быть тяжёлой, но она всё же даёт некоторое представление о том, как жить, что будет складываться, какой ландшафт меня ожидает. Это даёт нам определённую безопасность. У нас есть представление, возможно даже трагическое, но оно нас греет, греет наши души.

Если мы терапевты и нас что-то затрагивает, вместе с этим происходит как будто провал. Это наша граница контакта. И как мы на ней существуем? Я что-то говорю, мне кажется, это интересно, но, может быть, для вас это уже туман или возникло какое-то чувство, какое-то переживание. Я вижу, что кто-то из вас как будто меня теряет. Я чувствую, как немного проваливаюсь от этого человека: не чувствую плотности нашего контакта. А чьи-то глаза, наоборот, кажутся мне очень устремлёнными, плотными.

Мне очень важно чувствовать, как вы встречаете меня с тем, что я говорю. Это моё знание: вы меня информируете, я вам что-то даю, что-то говорю, а затем вы даёте мне ответ, и я получаю результат своего действия. Я вижу, какой эффект, какое впечатление моё действие оказывает на вас. Тем самым я активна в этой ситуации, потому что говорю, но одновременно я и пассивна, потому что активны вы.

Хотя кажется: где же вы активны, если сидите и молчите? Но это не так. Вы активны в своём переживании этого текста. И в этот момент пассивна я, потому что воспринимаю ваши действия суммарно на себе. Тем самым я и активна, и пассивна; вы тоже и активны, и пассивны, но активность у нас разной формы. Это интересно: не просто активность, а активно-пассивность; не просто пассивность, а пассивно-активность. В языке это называется средним залогом: я действую и получаю на себя результат своего действия.

В этот момент это возвращение к себе вернёт мне вас, ваш ответ, и тем самым я почувствую нерв ситуации: что между нами вибрирует, что происходит, чего не происходит. Благодаря этому я перестрою то, что есть в моей Personality: использую это, переформулирую, переделаю. То, как я вам рассказываю, зависит от вашего присутствия. Это совместный процесс, который и происходит в контакте с объектом, с клиентом. Клиент создаёт отклики терапевта, терапевт создаёт то, как клиент будет находиться в ситуации, — и так далее. Мы оба активны и оба пассивны.

Это очень сильно отличается от идеи, что нужно быть активным или проактивным. Если я просто активна, я знаю, что с вами делать, и мне не нужны ваши вопросы. Если я пассивна, я думаю: «Терапевт тут всё знает, зачем же я себя принесла? Давай, делай что-нибудь». Но если я так говорю: «Давай, давай, делай», — я активна или пассивна? На фоне того, что я представляю себя очень пассивной, в подводном, подземном мире я не просто активна, я интерактивна: выставляю объект, провоцирую, нападаю. Как будто говорю: «Если ты не будешь делать так, как я хочу, я тебя ударю». Это очень сложные процессы. Не всё из этого находится на поверхности, что-то остаётся подводным, подземным, но это всегда активность-пассивность, на которую мы должны обращать внимание.

Я думаю, вы понимаете, о чём я говорю, потому что у вас возникают примеры из вашей жизни, из собственных классов, групп и так далее. Здесь я начинаю приближаться к завершению. Тем самым я описала основные вещи, но ничего не сказала о том, как же вам выбирать.

Функция Ego — это функция идентификации и отчуждения. Идентификация — это когда сейчас мне важен ваш опыт, важны ваши глаза, важно ощущать вас. А в этот момент я отчуждаю что-то другое. Или я смотрю и описываю нечто, что знаю, — и тогда немного отодвигаю собственные ощущения. То есть идентификация и отчуждение.

Иногда отчуждение некорректно называют отвержением. Это неверно, потому что отчуждение — alienation, от alien, «чужой». Мы в этот момент что-то отчуждаем от себя, но не отвергаем. Ничего не отвергаем, а отстраняем, делаем чужим.

Ещё один важный момент: выбор всегда этический. Не бывает неэтического выбора. Выбирая, вы всегда ориентируетесь на то, что кажется вам правильным, на существующую мораль, на свой голод, нужду, на своё, может быть, стыдное или неприличное желание. Поэтому эта функция не имеет отношения к морали, но имеет отношение к этике: к тому, как мы опираемся на своё представление и выбираем нечто в ключевой момент, то, что нам необходимо.

Вся наша работа здесь, по большому счёту, нужна для того, чтобы развивать Ego в процессе наших выборов. У клиентов это жизненные выборы: на что мне сейчас обратить внимание — на то, что из меня рвётся моя история со страданиями, или на то, что люди в группе в этот момент меня немножко теряют и я вижу, что теряю их? Если я терапевт, то как меня услышит клиент? На что обратить больше внимания: на то, что он рассказывает, или на то, к чему я прислушиваюсь, чтобы различить, где говорит он, а где говорят какие-то рядом сидящие люди? Нужно отделить то, что говорит мой клиент, потому что в ухо приходит чужая история. Перед каждым из нас происходит очень много выборов. Терапия во многом и есть работа с выбором.

Я описала основные характеристики процесса целого. Во-первых, целое возникает в ситуации: вне ситуации целого не бывает. Ситуация ваших глаз, моего ответа, ваших отражений, наших стен, наших лиц — здесь возникает то, что возникает. Во-вторых, это то, что я назвала средним залогом: активно-пассивность. Да, сложно раскрыть это в себе, сложно увидеть себя с этой стороны. Я всегда считала себя, например, пассивной или, наоборот, активной. Но трудно повернуть процесс и увидеть другую его сторону, открыть её, размыть привычную определённость. Это характеристика целого, из которой мы и строим совместные процессы.

И ещё одно слово, которое я вам сказала, — рефлексивность, пульс возврата. Немножко это напоминает ретрофлексию, которую очень часто ругают. Но без ретрофлексии никогда не будет рефлексивности. Почему? Потому что нужно вернуть на себя то, что ты сделал. Если ты не вернёшь этого вовремя, не получишь пульс возврата. Я должна почувствовать, что делаю с вами. Если я не почувствую, что сделала с вами, я вас потеряю, и у нас ничего не получится.

Вот самые общие первые вещи, которые мне хотелось сказать. И снова я хочу вернуться к Гераклиту. Макс делал на Фейсбуке пост к фестивалю «Древний гештальт-терапевт». Я думаю, что одним из первых гештальт-терапевтов можно назвать и Гераклита. Он писал: «Движущееся познается движущимся. Неподобное познается неподобным». Это наш процесс, процесс в бесконечном движении. Ещё он сказал: «В потоки те же мы и входим, и не входим».

Это очень сложно сконструировать. Сколько лет я занимаюсь гештальт-терапией, столько пытаюсь понять, что такое целое, и как-то внедрить его в практику, в мышление. Когда я работала с этими главами и вчитывалась в понимание целого, мне казалось, что, продираясь через язык, переводы, куски текста, в конце главы удаётся создать какое-то понимание того, что такое целое в рамках мысли автора этой книги.

В конце каждой главы у меня было ощущение: всё, я постигла, научилась, всё поняла. Потом начиналась следующая глава — совершенно с другого угла, — и всё построение разваливалось, потому что всё оказывалось не так, всё было сказано совершенно другими словами. У меня возникало ощущение, будто я бесконечно промахиваюсь. Но для меня это и есть процесс целого. Мы действительно создаём целое в каждой ситуации, в каждом сеансе. Мы создаём себя в этом целом, создаём контакт в этой ситуации. Каждый новый опыт нас обогащает, но в следующий раз начинается новый случай.