Понятие границ в психологии и гештальт-терапии

Доброе утро, уважаемые товарищи! Сегодняшняя лекция посвящена очень важной теме — границе. Она логично продолжает вчерашнюю лекцию о преконтакте, потому что мы говорили о важности проведения границы между субъектом и объектом, о том, что происходит на этой границе. Сегодня попробуем эту тему развить и поговорить о том, как границы позволяют нам быть более искренними и находиться в диалоге.

Граница задаёт важное философское измерение. У неё двойная функция: с одной стороны, она разделяет и отделяет что-то от чего-то. Например, мне важно проводить границу между моим и не моим, между тем, что принадлежит мне, и тем, что мне не принадлежит. Но, с другой стороны, граница одновременно соединяет. Я не существую отдельно, в вакууме: я существую в связях и отношениях. И граница — это именно то, что позволяет отношениям создаваться.

В психотерапии мы постоянно работаем с границами: исследуем, смотрим, как клиент создаёт свои границы в отношениях с нами. Я хотел бы начать с того, чтобы рассмотреть границы как задачу, которую каждый из нас выполняет на протяжении психического развития. Оно начинается с самого раннего периода, с момента рождения в этот мир, и во многом связано именно с установлением границ.

Будем опираться на динамическую концепцию личности, согласно которой психическое развитие проходит через три стадии. На каждой из них по-своему решается вопрос границ.

Первая стадия, возможно одна из самых фундаментальных, — шизоидная, или психотическая, фаза. С точки зрения психического развития здесь строится граница между мной и окружающим миром. Мне нужно отделить своё психическое содержание от объективной реальности.

Если эта стадия проходит неблагополучно, возникает самая грубая психическая патология — психоз. У человека нет ощущения, что его психика замкнута: ему может казаться, что в неё проникает психика других людей, что на него воздействуют, что он читает чужие мысли. Его представления о реальности могут сильно отличаться от того, как её воспринимают остальные.

Но на этой же стадии важно попасть в совместно разделяемую реальность. Есть такой анекдот: если в реальность, в которую вы верите, верите только вы, это больше похоже на шизофрению. Нам важно находиться в общей реальности: понимать, например, что мы сейчас слушаем лекцию, а не находимся на космическом корабле, где нужно срочно принести в жертву кого-то из экипажа. Если мы все находимся в разных реальностях, контакта не получится. Он будет разорванным, психотическим.

Нарушение этой границы на грубом уровне создаёт психотическое расстройство. Но существуют и более тонкие нарушения, о которых тоже важно сказать. Здесь можно вспомнить различие между западным и восточным подходами к описанию мира.

Западная философская традиция, начиная с Древней Греции, во многом исходила из того, что мышление тождественно бытию: то, что мы думаем о реальности, и есть сама реальность. Предполагается, что есть некая базовая реальность, которую мы пытаемся изучать, а истинность наших представлений определяется тем, насколько точно мы к её описанию приближаемся.

Восточный подход говорит иначе: нет какой-то базовой реальности, а есть наш ум, который эту реальность конструирует. Этот взгляд совершенно иначе объясняет происходящее с нами. В психотерапии важно это понимать. Мы скорее считаем, что сознание не просто отражает реальность — в нём она конструируется.

Всякий раз, когда вам кажется, что вы имеете очень чёткое, окончательное и определённое представление о том, что с вами происходит, о других людях или о реальности, стоит задуматься. Как только нам кажется, что мы что-то объективно и окончательно поняли, мы, возможно, попали на самое дно субъективизма и сильно заблуждаемся.

Поэтому важно различать моё представление о реальности и реальность как таковую. Реальности в целом, в некотором смысле, вообще нет: есть мои механизмы восприятия и представления.

Навести здесь порядок помогает концепция трёх зон осознавания: внутренней, внешней и средней. Внутренняя зона — то, что я воспринимаю изнутри: мои эмоции, ощущения, переживания тела. Если внимательно прислушиваться к себе, замечать, как я чувствую тело, как бьётся сердце, как происходит дыхание, какие эмоции у меня есть, на это можно достаточно хорошо опираться.

Также я могу доверять тому, что вижу во внешнем мире. Вряд ли я вижу всё возможное, но я что-то вижу, слышу, чувствую запахи. Это то, что находится во внешней зоне.

Важно не путать внутреннюю и внешнюю зоны со средней зоной — зоной фантазии. В ней я быстро приписываю значения тому, что чувствую и вижу. Именно эти значения полезно чаще ставить под вопрос. У меня есть привычный способ связывать феномены, но стоит дать себе паузу и исследовать, почему я считаю, например, что человек, который напряжённо смотрит на меня, злится на меня. Может оказаться, что он просто внимательно слушает. Я замечаю напряжение, морщинки у глаз, но привычно выстраиваю из этого свою интерпретацию.

Следующая важная граница связана с отношениями между двумя людьми. Когда отношения строятся вокруг того, что от другого нужен какой-то продукт, это тоже не очень хорошая история. С одной стороны, я могу что-то получать, но моя потребность в близости, интимности, в ощущении хороших отношений не будет удовлетворяться, если другой человек вынужден или принуждён мне это давать.

Обычно это болезненные отношения, в которых между двумя людьми возникает большая зона умолчания. Каждый должен догадываться, чего не делать, чтобы другому не стало плохо, чтобы не столкнуться с конфронтацией или агрессией. Самое важное — не выйти из слияния, не обнаружить отдельность. Поэтому люди скорее соглашаются оставаться в каких угодно плохих отношениях, чем рисковать разойтись. Страх разрыва оказывается сильнее, и ради сохранения любви в семье отношения деформируются: избегаются близость, тревога, неудобные темы.

Если эта граница не простроена, у меня нет ощущения, что в отношениях можно расслабиться. Мне нужно всё время что-то делать, и в результате страдают все: я сам и человек, ради которого я стараюсь. Поэтому важно смотреть, какие переживания возникают в отношениях, насколько я идеализирую партнёра, насколько я грандиозен в отношении его переживаний. Можем ли мы быть равными, оставаясь вместе? Как соблюдать баланс отдельности и связанности?

Третья граница проходит уже внутри моей собственной психики. Первая граница была между мной и большим миром, вторая — между мной и отдельным человеком, а третья сужается и помещается внутри меня. Она подразумевает, что я могу не только в чём-то участвовать, но и что-то по этому поводу понимать.

Когда в психотерапии мы занимаемся рефлексией, когда терапевт спрашивает: «Что ты чувствуешь?», он спрашивает не потому, что собирает информацию о вас для себя. Этот вопрос нужен клиенту, чтобы он мог посмотреть на себя немного со стороны и сделать вывод о том, что с ним происходит.

Эта граница важна потому, что, понимая что-то о себе, мы можем ставить границу сильным переживаниям и не попадать целиком в аффект. Иначе нас куда-то несёт, мы что-то делаем, а потом думаем: «Боже, что это было? Кто этот человек, который всё это натворил?» Граница нужна именно для того, чтобы, понимая, что с нами происходит и как мы всё это делаем, мы могли немного смотреть на себя со стороны.

Это не психотическая диссоциация, когда я смотрю на себя со стороны и вообще не понимаю, кто это. Скорее я выделяю внутри психики место, из которого могу вовремя заметить: что со мной сейчас происходит? Такая граница позволяет психически справляться со сложными переживаниями: немного управлять своей тревогой, что-то понимать и связывать в собственном состоянии.

Нам важно доверять своим ощущениям, своему переживанию себя, понимать, что со мной происходит. Но одновременно нужно помнить, что отдельного, полностью самостоятельного человека как будто не существует. Мы всё время находимся на границе, являемся функцией отношений, сильно зависим от ситуации, в которой находимся, от отношений и от психических механизмов, благодаря которым возникают эмоции, мысли и другое психическое содержание.

Получается, важно занимать позицию на двух стульях. С одной стороны, мне нужно достаточно ясно понимать, что со мной происходит. С другой — понимать, что это не существует как отдельное, самоценное явление: оно всегда является функцией каких-то отношений.

Мне хотелось бы продолжить тему через понятие границы контакта. В гештальт-терапии граница мыслится не как стена между двумя пространствами. Это нечто, что одновременно объединяет и разделяет. Физической метафорой здесь может быть прикосновение. Когда я прикасаюсь, я не просто знаю, что здесь заканчивается моя рука и начинается рука Макса. Я переживаю это: здесь заканчиваюсь я, здесь начинается Макс. Но одновременно я переживаю контакт, чувствую тепло, движение, и начинается взаимодействие.

Self в гештальт-терапии мыслится через эту границу, которая одновременно разделяет и объединяет. Есть мой процесс переживания себя, есть процесс переживания себя другого человека, и оба они познаются во взаимодействии. Self — не сущность и не объект, не вещь вроде телефона. Это нечто относительное. Когда я говорю: «Я большая», возникает вопрос: большая относительно чего? Я узнаю о своих особенностях, о том, какая я, когда встречаюсь с инаковостью, с другим «я».

Психика зарождается в отношениях — в отношениях с родителями, в определённом детстве, — и в отношениях же развивается. У меня могут быть представления о себе: это относится к Personality, к самосознанию, к конструкциям себя в собственной голове. Но то, как я проявляюсь на самом деле, всегда относится к среде, к другому человеку, к взаимодействию.

Если эти два процесса встречаются, возникает ещё один, более сложный процесс — процесс взаимодействия, процесс контакта. Это может быть контакт двух людей, группы или большого сообщества: процесс многих контактирующих.

Филиппсон описывает три границы Self: границу Id, границу Ego и границу Personality. Граница Id — это моя физическая граница в мире, то, о чём мы много говорили в связи с преконтактом: как я ощущаю себя в себе. Это подводная часть айсберга, которую мы чаще всего не видим, но приходим разрабатывать в психотерапии. Тогда какие-то вещи о нас самих становятся более явными. Они и так существуют, просто мы о них не знаем; потом мы их присваиваем, и наше психическое здание, наша «Пизанская башня», становится более устойчивым.

Но есть ещё другой уровень — интерсубъективный, уровень отношений. Получается, что наше бессознательное тоже не существует само по себе: оно существует как функция отношений. С Ниной у меня одно бессознательное, с Сашей — другое. В этом и ценность группы: там можно взаимодействовать с разными людьми, активировать разные свои функции, разные проявления бессознательного и смотреть, каким оно становится в разных отношениях.

На самом глубоком уровне, который определяет наше бессознательное, а бессознательное определяет сознательное, мы связаны с людьми, попадающими в нашу группу. Мне кажется, это очень изящная мысль: связей гораздо больше, чем нам кажется, и по своей природе мы не отдельные существа. В буддистском подходе говорится, что мы взаимозависимы. В экзистенциальном подходе говорят: я должен отделиться, чтобы встретиться с миром. А в гештальте мне нравится движение к мысли о том, что, отделяясь, я уже встречаюсь с миром. Как только я могу обозначить различие, я уже встречаюсь с миром именно в этом различии. Отделение и есть встреча.

Дихотомии приближения и отдаления, связанности и отдельности работают в связке. Нельзя сказать, что существует только что-то одно. Можно отделиться так, чтобы умереть на Эвересте, а можно слиться и совсем не отходить друг от друга — и это тоже не очень хорошо. Но, когда уходишь на Эверест, ты, наоборот, оказываешься в максимальном контакте с миром: ты приложил столько усилий, чтобы оказаться на конкретной дистанции с этим конкретным миром. Это могут быть очень глубокие отношения с миром, а не самоизоляция. Ты просто создаёшь подходящую для себя дистанцию.

Мне хотелось бы поговорить о разочаровании, потому что это очень важное состояние в развитии контактных отношений. Разочарование даёт возможность установить некоторую дистанцию, подходящую дистанцию в отношениях. Если ребёнку в детстве удавалось пережить первичное разочарование — понять, что он не всемогущий, родители не всемогущие, мир несовершенен и в нём происходит что-то плохое, — и рядом был эмпатичный родитель, который помогал и выдерживал это, то своим присутствием родитель показывал: ребёнок важен даже несовершенным и ошибающимся; отношения с ним ценны и будут продолжаться; родитель, несмотря на ошибки, остаётся рядом, тянется к ребёнку и пытается справиться со сложной ситуацией.

Восприняв это, человек во взрослом возрасте может простить собственное несовершенство, пережить и простить несовершенство другого, выдержать несовершенство мира. В этом смысле он не боится очаровываться и идти в отношения, начинать следующий контакт, понимая, что его первые предположения о том, как всё может быть, могут не оправдаться. Если я буду разочарован, я смогу увеличить дистанцию, смогу завершить этот контакт, смогу идти дальше и дышать. Потому что внутри есть прощение, благодарность тому, что было, и благодарность себе за то, что я смог выстроить этот очередной контакт.

Если же разочарование невозможно пережить, возникает сложность. Человек будет стараться не очаровываться: «Я всё знаю, у меня есть представление о мире, всё о вас понятно, незачем мне идти в отношения». Либо он будет очень болезненно держаться внутри контакта. Это похоже на погранично-зависимые паттерны: я буду присутствовать любой ценой, пытаться угадать, как правильно быть, чтобы ни в коем случае не отдалиться и не пережить разочарование. И ещё — чтобы другой не пережил разочарование, потому что через проекцию мне будет казаться, что это невыносимо для другого так же, как невыносимо для меня. Мне хочется, чтобы разочарование было валидировано и признано очень важным состоянием.

Когда мы действительно можем интегрировать в себя переживание разочарования, мы как будто завершаем своё психическое развитие, попадая в то, что аналитики называют эдиповым конфликтом. Мы предполагаем, что в принципе любое наше действие не идеально. Любой мой выбор предполагает отказ от всего остального, любое действие конечно и несёт в себе разочарование, может быть расценено как угроза для другого человека, может нарушать чужие границы.

Если мы принимаем это как нормальную часть жизни, становится гораздо легче. Иначе я буду очень сильно переживать естественное чувство вины. Вина хороша тем, что, в отличие от стыда, она касается конкретного действия, а любой ущерб в принципе можно компенсировать разговором. Даже если в отношениях мы делаем какую-нибудь ерунду, потом можно об этом поговорить, определить границы ущерба, как-то его компенсировать, встретиться. Это важное достижение: мы можем попадать в сложные переживания, делать что-то для себя или для другого человека, но главное — потом иметь возможность выдохнуть, вернуться в отношения и поговорить об этом.

Тогда не нужно слишком сильно страдать от классического чувства вины и пытаться самому быть идеальным. Иначе приходится жить в мире розовых единорогов, в чём-то идеальном и несуществующем. В аналитике это называется попаданием в депрессивную позицию: мир прекрасен, но в нём есть и хорошее, и плохое. Хорошему мы можем радоваться, а плохое можем пытаться уменьшить. Если мы понимаем, что это естественная часть жизни, то понимаем и то, что все эмоции допустимы. В отношениях мы тоже можем испытывать разные чувства: даже любя друг друга, в какой-то момент можем злиться; партнёр может бесить, может становиться скучно. Это естественная часть отношений. Тогда мы не пытаемся натянуть сову на глобус, а стараемся быть в той реальности, в которой находимся.

Я ещё слышу здесь возможность искать себя всю жизнь — разрешённо относиться к своим представлениям о себе, к своим плохим частям, к неудачному опыту. Мне кажется, эта способность хорошо поддерживается, когда в подростковом возрасте у ребёнка была возможность активно искать себя через бунт, выяснять, кто он, через отрицание ценностей родителей, через отрицание ценностей общего. Если этого не происходило, чаще всего этот процесс всё равно продолжается.