О любви с точки зрения ДКЛ

Обустроились, да? Ну, ладно. Спать тут, конечно, хорошо. А насчёт того, как читать лекции, посмотрим: пока у меня сомнительные предположения о том, как всё пойдёт в этом месяце. Но, может быть, получится.

Цель этой лекции — ввести нас в интенсив, в названии которого содержатся всякие сомнительные слова. Например, слово «любовь» — действительно очень сомнительное. Тем не менее у гештальттерапии есть важное качество: мы понимаем окружающее как совокупность множества процессов, которые протекают сами по себе. Это внешний поток событий, происходящих непрерывно. И каждый из нас в этом смысле тоже является событием, у которого есть определённые характеристики, в частности ограниченность во времени: это событие когда-то началось и когда-то закончится.

Этот поток событий связан с потоком сознания, в котором приходят мысли, что-то объединяется, отражается происходящее. Иногда сознание немного опережает события, иногда отстаёт. И эти два потока, двигаясь, определяют то, где мы находимся. Это нахождение когда-то пафосно было объявлено принципом «здесь и теперь», а потом стало общим местом. Когда гештальттерапия только появлялась, «здесь и теперь» было чем-то новым для психотерапии вообще. Сейчас этот принцип, по-моему, присутствует в любой психотерапевтической системе. Во всяком случае, в работе с группами «здесь и теперь» — важнейший принцип, на котором всё базируется.

В процессе жизни события сначала появляются как нечто новое, а потом становятся привычными. Когда появился ковид, это было совершенно необычно, и все ждали, что сейчас он пройдёт, всё закончится и дальше будет по-другому. Ждали-ждали: одна волна, другая, третья. Сейчас, наверное, только отчаянные оптимисты ждут, что это когда-нибудь закончится, потому что реалисты, по-моему, уже понимают: это некоторая форма жизни, которая будет продолжаться ещё неизвестно сколько времени.

Сначала это событие было удивительным. Помню этап, который напоминал почти психиатрическую картинку: люди старались касаться дверных ручек через перчатки, трогать их опосредованно, постоянно носили маски. Раньше подобное встречалось в клинике у людей с мизофобией, а тут стало повсеместным. Идея избегать контактов, держаться друг от друга на большом расстоянии, самоизолироваться — идея вполне психиатрическая, аутистическая. А сейчас она стала обычной.

С одной стороны, это хорошо, потому что легализуются некоторые вещи: шарахаться от других людей — нормально; увидев толпу, повернуть в другую сторону — нормально; получить что-то или куда-то пойти, не встречаясь с людьми, — тоже хорошо. Постепенно то, что раньше считалось патологией, становится нормой. И это правильно, потому что понятие нормы очень относительно.

Если брать статистическую норму, действует парадокс: в стране слепых одноглазый будет не королём, а патологией, потому что статистически все устроены иначе. И непонятно, что тогда с ним делать: вроде бы надо вылечить его единственный глаз, чтобы он стал слепым и оказался как все. Есть и культурная норма. Некоторое время назад поведение, связанное с опасением прикасаться к другим людям и постоянным ношением маски, распознавалось бы как патологическое. Сейчас это нормально.

Жизнь меняется, и мы к этой меняющейся жизни приспосабливаемся. То, что ещё некоторое время назад нужно было исправлять или как-то специально осмыслять, становится привычным. Скажем, нарциссизм, который лет двадцать назад был едва ли не основным нарушением, постепенно исчезает из диагностических критериев. Потому что добиваться, достигать чего-то, заботиться о своём фасаде — нормально. Мир в целом становится нарциссическим.

Получается, что как только какое-то патологическое проявление, с которым работают психотерапевты, оказывается подробно описанным, оно начинает исчезать. В начале века подробно описали истерию — и её практически нет. За время моей довольно долгой практики я видел очень мало развёрнутых истерических припадков. А в начале века это было распространённой патологической нормой, и работы Зигмунда Фрейда во многом были ориентированы именно на эту категорию. Так же и панические атаки: как только они были описаны, их становилось всё меньше и меньше. Что выйдет на первый план дальше — какое следующее нарушение или особенность, — непонятно.

В этом смысле психотерапевтическая работа тоже является процессом. В гештальттерапии приходится понимать нашу работу именно так. И тогда для чего нужен этот процесс? Пожалуй, для того, чтобы можно было разделить с кем-то переживания, уменьшить напряжение от жизни, распознать, что я могу изменить в этом мире, и изменить это. А также понять, чего я изменить не могу и что тогда нужно терпеть либо менять параметры своего существования: куда-то перебираться, что-то делать по-другому.

Вчера на группе супервизоров всплыла тема терпения. Терпение — очень хорошая вещь, потому что благодаря ему появляются зазоры между стимулом и реакцией. Мы не реагируем непрерывно на всё, а немного терпим. И в процессе этого терпения можем убедиться, что какая-то неприятность или сложное ощущение нужны для того, чтобы наша жизнь в целом стала лучше. Например, ощущение от прививки и некоторое болезненное состояние после неё: это ведь ослабленная болезнь, и иногда лучше потерпеть.

Или два человека живут вместе — им неизбежно приходится терпеть друг друга. Кто-то просыпается раньше, кто-то позже засыпает, кто-то раньше хочет поесть, кто-то позже. Мы всё время немного терпим друг друга. До определённой степени терпим, а потом оказывается, что это слишком сложно, что напряжение накопилось и хочется изменить дистанцию. Находиться с этим человеком становится слишком трудно. Потому что он тоже меняется и тоже терпит меня.

Эксперимент, который называется психотерапией, гештальттерапией, — когда один человек находится рядом с другим, между ними выстраивается встреча и разговор, — тоже является экспериментом про терпение. Насколько терапевт вытерпит клиента, насколько клиент вытерпит терапевта.

Любовь — это то, что скрепляет все элементы окружающего мира и входит в определённые структуры, которые можно назвать человеческими. Это маленькая, минимальная любовь: любовь, растворённая во всём мире. Во многих религиозных направлениях она описывается словами: «Бог есть любовь». То есть это некоторый процесс, пронизывающий всё окружающее. Каждый из нас существует потому, что есть этот процесс любви, и ориентироваться, существовать в мире мы тоже можем через любовь.

Это любовь к целостности, к завершённости, любовь, лежащая в основе, как любовь к себе. Меня очень удивляет парадоксальное переживание, с которого чаще всего начинается человеческая жизнь: свежерождённого младенца, если объективно взглянуть, любить вроде бы особо не за что. Нельзя сказать, что это что-то очень приятное и хорошее. Но почему-то он парадоксальным образом вызывает любовь. Здесь действует какой-то инстинкт. И, видимо, эта любовь принимает, чувствует. Дальше мы передвигаемся по жизни через эту ниточку любви и ощущаем смысл жизни через переживание любви, которое было вначале.

Мне кажется, процессы любви — важнейший набор витаминов, условно говоря, А, Б, С, которые помогают психическому организму существовать. Если какого-то витамина нет, происходит примерно то же, что с биологическим организмом при отсутствии витаминов. Если, условно, отсутствует витамин С, возникает цинга — процесс, нарушающий нормальную жизнь. Если на уровне любви отсутствует такой витамин, как нежность, всё остальное будет плоховато.

Нежность совершенно необходима, чтобы нормально жить. Я должен её получать и отдавать. Это переживание связано с моим отношением, с моими настройками в то время, когда я взаимодействую с чем-то дорогим, с тем, что я люблю. Это нормальная часть отношения к другому человеку и начальный этап процесса, потому что он соответствует ориентировке. Если я буду очень груб и не дам себе возможности увидеть что-то красивое, понять или услышать что-то, я с этим не познакомлюсь, и весь дальнейший контакт уже будет разрушен. Поэтому чуткость, нежность, внимание — то, с чего начинается отношение любви.

Следующий важный момент связан с таким витамином, как эмоциональное отношение: жаление, эмпатия, сочувствие. Трудно назвать этот компонент, но он очень важен. Благодаря ему другой человек или предмет приобретает для меня значение. Это следующий элемент процесса взаимодействия с окружающим миром. Благодаря этому в мире что-то выделяется, появляется и оказывается включённым в довольно драматический круговорот.

На первом этапе цикла контакта грубость и скорость связаны с нетерпением: терпение не даёт возможности относиться к чему-то постепенно, нежно. На втором этапе динамического цикла контакта нам мешает потребность в единственности — желание, чтобы каждый из нас был единственным. В период зарождения сознания именно так всё и было: каждый из нас был единственным. И периодически эта потребность возникает, и я начинаю требовать, чтобы ко мне относились как к единственному, иногда в совершенно неподходящих для этого местах.

Например, в магазине я хочу, чтобы ко мне относились как к единственному. Или в процессе обучения. Или я встречаюсь с тем, что после меня к моему терапевту приходит другой клиент, и обижаюсь: ведь я единственный. Это очень неприятное переживание, потому что человек, объект или ситуация, которые я люблю, в силу множественности мира не единственны. Любовь всё равно возникает на фоне других любовей, предыдущей любви, и с этим приходится как-то обходиться.

Любая новая семья возникает на фоне предыдущих отношений. Сначала есть любовь женщины или мужчины к маме, к папе, и она как-то конкурирует с той любовью, которая возникает позже. Затем на фоне этой любви появляется, например, любовь к ребёнку. А потом случается неприятность, для многих прямо драматическая: появляется следующий любимый брат или сестра. Человек теряет свою единственность и переживает её отсутствие.

Потребность в единственности — очень важная вещь. Мы совершенно не можем контролировать мир аффектов, сильных чувств, которые с нами случаются в потоке сознания там, где он соприкасается с реальностью. В этом потоке возникают феномены, которых очень не хотелось бы иметь. Мы их либо оправдываем, либо не замечаем, либо запихиваем в бессознательное, а потом они в той или иной форме выскакивают и неожиданно, драматически меняют наше существование.

Но эти переживания и механизмы есть. Когда возникает потребность почувствовать себя единственным, я ищу возможность её удовлетворить. Если человек не получает этого от партнёра, с которым живёт, он может позвонить маме, единственному другу или ещё кому-то — выстроить ситуацию так, чтобы потребность была удовлетворена. Но потребности возникают не синхронно. Если они синхронны, можно договориться и удовлетвориться, а так бывает не всегда.

Это важный пункт для понимания потребности в единственности и всех последующих переживаний ревности, социальной неприемлемости. Многие автоматически осуждают множественную любовь. Кажется, что это какое-то очевидное нарушение: как же так, человек любит и этого, и этого, и этого — какой позор. Это даже не обсуждается. Психотерапевты, воспитанные в определённых религиозных традициях, тоже могут однозначно клеймить таких людей как патологию: если человек одновременно любит многих, значит, это нарциссизм, личностная незрелость, с которой надо работать. Но почему так должно быть, если есть люди, которые действительно так живут и если в основе нашей жизни тоже присутствует множественность любви? Ведь в мире очень много прекрасного.

Я всегда говорю про себя: мне нравится, например, это место для жизни — прекраснейшее место. Но нравится и другое место. Я мог бы всю жизнь прожить и здесь, и там. Мне нравится много людей; и с этим человеком можно было бы быть в отношениях, и с этим, и с этим. Это действительно так. Я выбираю из этого, но в основе лежит множественность, которую мы по какой-то причине себе запрещаем и обозначаем как совершенно патологическую.

Надежда, что достаточно изменить какое-то слово или понятие — и на земле наконец наступит рай, конечно, не оправдается. Всё это всё равно постоянно включается, и бывает очень трудно вызвать в себе хотя бы нейтральное понимание той фигуры, которая стала условным общественным «унитазом», в который слито очень многое.

Это хорошая тренировка для понимания того, что все мы люди. Если человек оказывается в определённых обстоятельствах, то, вероятно, он прошёл непростой путь и оказался в этом месте не для того, чтобы вам досаждать. Он в силу разных обстоятельств осуществляет там какую-то функцию, в том числе скрепляет остальных против себя: потому что он такой негодяй, такой нехороший.

На эту роль очень часто выбирают людей, относящихся к пограничному уровню патологии: с одной стороны, они ещё социально адаптированы, а с другой — у них много особенностей. Они очень легко становятся объектом травли. И главное, что сам легко к этому присоединяешься, а в ответ тоже начинаешь травлю реализовывать. Особенно когда речь идёт о личной травле — о том, что часто происходит в социальных сетях. Сорвались на кого-то: вот какой негодяй, один, второй, третий. Потом возникает встречная травля со стороны этого человека.

С этим нужно что-то делать, потому что инстинкт травли очень сильно наполняет пространство такими экспериментами, и оно становится отвратительным. Кто-то уже говорит: «Всё, больше я в эти социальные сети не пойду, потому что там слишком много травли». Но, не начиная жить как-то по-другому, не делая каких-то необычных вещей в социуме, мы оказываемся под этим ударом, под социальным давлением. И дальше, к сожалению, часто мечтаем не о том, чтобы все могли свободно жить так, как хотят, а о том, чтобы повернуть острие травли назад, направить его против тех, кто травит.

Сам я, вступая в споры, неоднократно испытывал желание доказать свою правоту. Есть ещё одно большое переживание, один из крупных инстинктов, — аффект правоты. Он воспитывается с детства: когда я совершаю какое-то действие, родители поддерживают меня, подбадривают, говорят: «Ты прав». Мне хорошо, когда я чувствую, что прав. Тогда я могу ориентироваться в жизни: кто враги, кто хорошие. Я прав, меня поддерживают родные, люди. А когда сталкиваюсь с тем, что меня не поддерживают, пытаюсь удержаться за счёт аффекта правоты и почувствовать себя очень правым.

Как и инстинкт травли, этот аффект построен на чём-то полезном. Не нужно доводить его до состояния аффекта, но думать необходимо. Мы замечаем что-то, что нам не нравится, и если не нравится — значит, не просто так. Аффект правоты тоже позволяет ориентироваться и удерживаться какого-то курса. Но одновременно он делает поведение человека порой совершенно чудовищным.

Был такой фильм — «Кочегар». Там фронтовой приятель приводил к кочегару каких-то людей, привозил трупы, чтобы сжигать. Он говорил: «Вот это плохой человек, потому что он сделал то-то нехорошее, то-то нехорошее». И кочегар радостно его сжигал, потому что они вместе делают хорошее дело, избавляют мир от плохих людей. Потом кочегар так же сжигает труп своей дочери. Естественно, сначала он этого не видит, а узнаёт потом по туфельке, которую нашёл. Ведь тот тоже сказал, что она нехороший человек, что она этим людям как-то помешала жить. А когда кочегар всё понимает, он говорит: «Я тут думал, что он хороший человек, а он нехороший человек». Вот как далеко завёл аффект правоты. И нас он тоже периодически заводит очень далеко.

Раз уж я начал говорить о любви, есть ещё витамин С — это восхищение, переживание из нарциссического спектра. Я вижу что-то, что мне нравится; восхищение часто связано с очарованием. Я очаровываюсь чем-то или кем-то и стараюсь двигаться в эту сторону, очаровываясь этим человеком.

Если мои нарциссические особенности, нарциссическая часть очень сильны, тогда я и сам стремлюсь к тому, чтобы мной восхищались практически непрерывно. Я стремлюсь получать этот витамин, пренебрегая другими. Происходит примерно то же, что в питании: когда возникает перекос и мы начинаем употреблять слишком много одного витамина, других нам не хватает. Я стараюсь, чтобы мной восхищались всё больше и больше, а становлюсь от этого всё менее сбалансированным, всё более одиноким, всё сильнее нуждающимся в том, чтобы быть с кем-то.

Поскольку у меня очень сильны характеристики, связанные с достижениями, я хочу, чтобы дружба и отношения были только с исключительно достойным, очень важным человеком. А такого всё нет. Я очаровываюсь, стремлюсь к отношениям, потом разочаровываюсь и прекращаю их. Дальше идёт бесконечная смена очарований и разочарований. Это нормальный человеческий путь жизни, связанный с тем, что достигнутое обесценивается. Когда я чего-то достиг, очень трудно сохранить исключительность, привязанность, любовь. И дальше следуют большие испытания, особенности, приключения с этими переживаниями любви между нами.

Я ещё раз подчеркну: речь не о какой-то чрезвычайной любви, а о любви как об основе всех отношений. Для терапевта, который работает с человеком, у которого много достиженческих нарциссических черт, самое важное — обнаружить в себе сочувствие и любовь к этому человеку. Не продемонстрировать это, не сделать с ним что-то, а именно обнаружить в себе.

Человек, ориентированный на достижения, постоянно склонен прерывать эти процессы. Он демонстрирует: «Я и так крут, и так крут, и ещё круче. Даже мои трагедии — серьёзные трагедии, не то что у других». Ему трудно посочувствовать, потому что всё превращается в достижение. Это как в легенде о царе Мидасе: к чему бы он ни прикасался, всё превращалось в золото. В результате он не мог есть, не мог спать, потому что мягкая постель сразу превращалась в золото.

Это трагедия достиженческого человека, нарцисса, которую хорошо распознал Хайнц Кохут. Он, собственно, и обнаружил этот принцип работы с нарциссами. Кохут избегал термина «нарциссизм» и употреблял выражение «трагический человек» именно поэтому: здесь то достижение, то провал. Этого у нас много, потому что мы живём в эпоху легализованного нарциссизма.