Чувства в гештальт-подходе

Так, давайте начнем. Лекция, которую мы с Женей Андреевым прочтем, посвящена чувствам, а точнее — сильным чувствам. Она будет состоять из трех отделений, трех фигур, как в давнем фильме, который, наверное, уже не все смотрели: фигура первая, фигура вторая и фигура третья. У нас тоже так будет. Давайте мы будем погромче, а вы потише. Договорились?

Первая часть называется «У нас две проблемы». Вторая — «Ценности чувствования, чувствительности». Третья часть будет называться «Соблазны и усилия». Надеюсь, мы успеем добраться до соблазнов, а особенно до усилий. Мы сделаем усилия.

Я хочу начать с отсылки к вчерашней лекции, которую Галя с Хосей читали про ориентировку, ориентацию. В каком-то смысле наша лекция будет логичным развитием и продолжением этой темы. Для начала хочу предложить вам образ, который, может быть, станет мостиком.

Когда мы начинаем ориентироваться в новом месте или в новой ситуации, можно представить, что у нас есть луч прожектора. Я часто привожу этот пример, когда рассказываю о теории гештальт-терапии, о принципе фигуры и фона. Луч прожектора в кромешной тьме выхватывает что-то из темноты. Представьте, что в самом начале, когда мы только оказались в новом месте, этот луч имеет очень маленькую площадь. Мы что-то видим, но вокруг лучика — полная тьма, ничего не разобрать.

Поэтому мы периодически оказываемся сильно впечатлены каким-то маленьким фрагментом. Я не помню, может быть, это было в мультфильме или фильме, почему-то мне вспоминается «Том и Джерри»: появляется лучик, герой видит то, что в нем оказалось, и очень впечатляется, удивляется или пугается. Потому что луч выхватывает, например, сидящего тигра или еще что-нибудь такое.

Но важно развить эту метафору дальше. Со временем, когда мы начинаем ориентироваться и проходит какое-то время, тьма вокруг лучика становится уже не кромешной, не полной чернотой: в ней что-то начинает проглядывать. Представьте, что вы вышли не ночью с фонарем, а в сумерках, ранним утром, на рассвете. У фигуры нашего восприятия появляется некоторый фон. Он еще неясный, со смутными очертаниями, но уже присутствует.

В этот момент меняется и наше переживание. Наша сильная аффективная впечатленность тем, что мы видим, может немного успокоиться. Например, мы обнаружили какого-то человека, выхватили его своим восприятием. В первой версии мы оказываемся с ним один на один: есть я, есть он — и больше никого. Как будто вся наша энергия, вся душевная сила сосредотачивается между мной и этим одним человеком.

Но если нам удалось немного сориентироваться, посмотреть по сторонам, если наступил некоторый рассвет, мы, конечно, по-прежнему встречаемся с кем-то взглядом, можем испугаться, очароваться или удивиться. Но фоновым зрением, фоновым слухом мы замечаем что-то еще: мы не один на один. И наше переживание приобретает другое качество, другую природу. Из разряда очень сильного чувства, аффекта, оно начинает меняться. Мы можем чувствовать себя спокойнее, можем на что-то опереться. Этот фон, что-то помимо лучика света, дает нам такую возможность.

Теперь предъявляю проблему. Раз первая часть называется «У нас две проблемы», надо к ней перейти. Если думать о чувствах с терапевтической точки зрения и сильно упрощать, что иногда бывает полезно, можно сказать, что у нас есть две проблемы. В отличие от Хьюстона, у них была только одна, а у нас две.

Первая проблема такова: чувство слишком сильное, слишком интенсивное, и человек им захвачен. Как я сейчас описывал, никакая наблюдательная активность, способность помыслить о своих чувствах, заметить их, обнаружить, назвать — недоступна. Человек как будто и есть это переживание: он и есть страх, почти целиком ярость или почти целиком влечение.

Проблема в том, что человек оказывается ведом этим захватывающим чувством. Он обнаруживает себя где-то, включенным в какие-то ситуации, события, отношения; успевает что-то сделать — и только потом, когда его немного отпускает, может понять, что ему не совсем нравится произошедшее, то, что он сделал, где оказался и каким оказался. Часто люди бывают чем-то охвачены, а потом переживают стыд: их завлекло переживание, состояние, в котором они были, и позднее им не нравится, как все получилось.

Другая, полярная проблема состоит в том, что человеку никак не удается соединиться со своими переживаниями и чувствами. Люди описывают это как бесчувственность, апатию, некоторую чрезмерную рациональность, невозможность вообще понять себя. Человека спрашивают: «Чего ты хочешь? Тебе все нравится? Что ты чувствуешь? Как тебе здесь?» — а он отвечает: «Я вообще не понимаю, о чем вы говорите».

Тогда остается ориентироваться на правила, нормы, что-то привычное. Например, делать так, как делают другие люди. Потому что сам я не понимаю, что испытываю, не могу опереться на эту часть себя, не могу ее заметить.

Если намечать, о чем мы планируем говорить дальше, то у нас есть некоторый вектор, к которому мы бесконечно стремимся, хотя никогда окончательно не достигаем: попробовать оказаться где-то посередине. С одной стороны, есть увлеченность, способность входить в чувства, соединяться с тем, что называют потоком. Иногда бывает очень важно и здорово себя не помнить, забыть. Когда мы говорим о приятных состояниях, мы часто описываем их так: «Я не помнил себя», «Это так вкусно, что себя забываешь», «Я так был в этой встрече, в этом моменте, в этой сессии, что меня как будто не было, а был только этот момент, это переживание». Это очень ценно — если у этого есть граница, если это может остановиться.

Сегодня мы будем размышлять о том, как замечать, когда мы оказываемся в этих крайностях. Не переживать я не могу, но при этом еще и стыжусь, что так сильно это переживаю. Получается двойное переживание.

И другой человек, видя реакцию, которую не понимает и не может объяснить, от испуга или растерянности тоже испытывает соблазн назвать ее неадекватной: «Ты реагируешь неадекватно». Такое может происходить и в клиентско-терапевтических отношениях.

Например, клиент и терапевт разговаривают. Терапевт спокойно ведет сессию, что-то говорит — и клиент неожиданно для него резко реагирует. Все сейчас, конечно, очень условно: клиент говорит терапевту: «Как ты меня сейчас упрекаешь» или: «Ты меня сейчас стыдишь, обесцениваешь». Терапевт может испугаться, растеряться, потому что сам себя в этот момент таким не переживает. Но он видит, что состояние человека действительно изменилось, что тот сильно затронут, оказался в очень интенсивном переживании.

И здесь терапевт тоже от испуга и растерянности может подумать: «Господи, какой неадекватный человек, что же мне с ним делать?» Либо он может начать называть неадекватным себя, почувствовать себя каким-то злобным, садистичным, обесценивающим — и тоже попасть в очень сильное чувство.

Когда происходит что-то такое и используется слово «неадекватно», можно воспользоваться метафорой луча прожектора: похоже, мы направили свет на что-то одно, а что-то осталось от нас скрыто. Потому что любое поведение, которое на первый взгляд не соответствует ситуации, на самом деле может быть очень адекватным той ситуации, в которой человек приобрел этот способ реагирования.

Например, человек жил в семье, где было очень принято стыжение и критика, где его часто замечали именно через оценивание. Тогда терапевт может просто интересоваться, задавать вопросы и в порыве любопытства задать их чуть больше или быть немного настойчивее. Но клиент действительно ощутит что-то схожее: будто от него опять чего-то требуют, чего-то ждут, ждут правильного ответа. Вот вам ситуация.

Нам важно исследовать и обнаруживать, что скрыто, что делает реакцию, которую мы сейчас видим, соответствующей. Нужно понять, что в фоне этого человека оказывается соответствующим.

Здесь можно упомянуть важное понятие, о котором я в последнее время часто думаю и которое кажется мне очень помогающим. Когда мы говорим, что что-то выглядит неадекватным, можно заменить это другими словами: странным, необычным, непонятным, иррациональным. Что-то происходит и не укладывается в нашу логику, в логику ситуации, как мы ее понимаем.

Тогда, конечно, важно вспомнить понятие бессознательного. Мы сталкиваемся с тем, что, говоря гештальтистским языком, можно описать через метафору фигуры и фона: что-то находится в фоне, мы чего-то не замечаем, не видим. Какой-то процесс, знание, опыт находится вне нашего сознания.

И мне кажется, что это и есть одна из середин терапевтического процесса, терапевтического азарта. Терапевты — это люди, которые в силу каких-то странных событий своей жизни почему-то очень этим интересуются, это вызывает у них живой отклик. Человек говорит им русским языком: «Я не злюсь на тебя», — а они как будто не понимают этого простого нормального языка и обращают внимание на что-то еще.

Это «что-то еще» связано с тем, что сверх слов что-то говорится, выражается. Если вспоминать Перлза, он был внимателен к телесным подергиваниям, подрагиваниям, телесным оговоркам, к каким-то незавершенным действиям. Фрейд был внимателен к оговоркам. Вот эта часть, которая не видна, собственно, нас и интересует.

Поэтому, когда мы обнаруживаем, что какое-то переживание стало очень сильным — у клиента или у терапевта, который тоже оказался чем-то сильно затронут, впечатлен и чувствует, что ему уже трудно справляться, — это очень интересное место. В этот момент можно сказать: «Ого, происходит что-то странное, необычное. Похоже, мы чего-то здесь не видим». И как раз туда стоит направиться, а не пытаться немедленно все нормализовать.

В терапии мы не пытаемся сразу упаковать сильные чувства клиента или свои собственные, привести их к порядку. Иногда мы, конечно, можем это делать, но важно отслеживать, как именно мы это делаем. Если же мы сразу говорим: «Не делай так, прекрати, успокойся и скажи нормально, выйди и зайди нормально», — то убираем самое интересное, самое вкусное в терапии.

Это касается не только терапевтов, но и клиентов. Если я обнаруживаю, что со мной происходит что-то очень интенсивное, здесь полезно вспомнить понятия Ego-синтонности и Ego-дистонности. Хорошо бы поддерживать и развивать в себе Ego-дистонность.

Ego-синтонность — это когда я что-то чувствую и считаю, что раз я это чувствую, то так все и есть, и так правильно. Если я сильно на кого-то разозлился, значит, я прав и повод есть. Если я очень сильно обиделся — подчеркиваю, очень сильно, — значит, было за что. Если мне очень хочется кого-то обвинять, потому что он, как мне кажется, очень неправ, значит, так оно и есть.

Я неслучайно подчеркиваю слово «сильно». Эта сила придает некоторую приятную опьяненность. Очень приятно впасть в аффект правоты и сказать: «Сейчас я вам всем объясню, как правильно жить». Кроме того, так можно чувствовать себя защищенным. Когда ты ощущаешь себя таким боевым, как берсерк, который мухоморов наелся, ты уже не очень боишься: страх куда-то вытеснен, выброшен, и ты чувствуешь себя неуязвимым.

Обнаруживая себя во всем этом, полезно двинуться в сторону Ego-дистонности: посмотреть на себя и сказать что-то вроде: «Ого, как меня накрыло. Как интересно. Почему?» Если получится так сказать — это очень здорово. Но как раз это и есть усилие, о котором мы забегая вперед говорим. Это действительно непросто, особенно когда речь идет о сильных чувствах и о взаимодействии двух людей.

Собственно, для этого и нужна терапия. Вначале у людей, и у клиентов, и даже у терапевтов, может быть надежда, что можно всем помочь, сделать людей счастливее. Иногда кажется: было бы хорошо прожить все травматические истории, оставить неприятные переживания позади и чувствовать только хорошее и приятное. Но это нереалистично. Никто не смог этого достичь без каких-то веществ — да и с ними тоже, разве что на короткое время, после которого все равно приходит раскаяние.

Состояние, которое люди называют счастьем или очень хорошим ощущением, скорее связано со свободой переживать себя во всей полноте. Смогу ли я позволить себе ощущать себя именно так, как я себя сейчас ощущаю? Конечно, эта свобода связана и с нашим прошлым опытом, и с формами, которые мы выбираем для выражения себя. Потому что, помимо свободы ощущать себя во всей полноте, у нас есть желание быть в связи с людьми. А люди могут не выдержать, если мы будем выражать все, что чувствуем, не выбирая формы. Поэтому форму выбирать важно. Но способность внутри себя чувствовать как можно более широкий спектр чувств — одна из важных вещей, дающих удовлетворение и удовольствие.

Важно уточнить: когда мы говорим о терапии, иногда возникает надежда, что этот спектр чувств не включает отвращение, разочарование, горе, печаль и так далее. Нет, включает. В терапии мы не занимаемся уничтожением неприятных переживаний. Наоборот, мы занимаемся тем, чтобы их можно было пережить, не впав ни в бесчувственность, о которой мы говорили, ни в аффект, а оставаясь в средней зоне.

Можно грустить, печалиться, разочаровываться, переживать сложные и амбивалентные состояния: одновременно радоваться чему-то новому и грустить о том, что ушло. Это непростая вещь. Но мы ни в коей мере не лечим людей от этого. Если человек расстроен, это не относится к области скорой или вообще какой-либо помощи в смысле необходимости срочно убрать это состояние. Важно оставаться с ним, помочь ему обнаружить свое расстройство, но не пытаться его устранить.

Проживание чувств помогает нам примиряться с реальностью, в которой мы находимся. Реальность и прекрасна, и ужасна. Сейчас многим приходится сталкиваться с переживанием потерь, с ограничениями — своими и ограничениями близких, с болезнями, смертями. Очень тяжело примиряться с тем, что мы живем в таком мире. Но чувства помогают: не обязательно переживать всю реальность целиком, обычно мы соприкасаемся с ней какими-то кусочками.

Например, я хочу подойти к человеку в группе, потому что он мне интересен, я хочу поговорить с ним поближе, а он не хочет. Почему — не так важно: он боится, я ему не нравлюсь или он в этот момент хочет пойти к другому человеку. Это совершенно обычная ситуация. И здесь нужно пережить какое-то разочарование. Сначала можно разозлиться, обидеться, расстроиться, уничижиться — дальше каждый проживает по-своему. Но, по сути, задача в том, чтобы позволить себе примириться с реальностью: сейчас она такая. И в этом смысле чувства очень важны.

Если не хочется или не получается пережить всю палитру чувств — например, тихие чувства бессилия и разочарования, — можно вместо этого пережить ярость. Когда другой говорит: «Нет, я не хочу сейчас с тобой разговаривать», можно ответить внутренне: «Не захотел — до свидания». Включается такой аннигилятор: нет этого человека, и все. Это соблазнительный вариант. Иногда у нас нет сил на что-то другое, иногда мы просто не умеем иначе. Но даже когда силы есть и мы умеем, все равно остается соблазн пойти более простым путем: не чувствовать бессилие, не ориентироваться на ситуацию, ничего не учитывать. Цена у этого, конечно, дорогая.

Чувства имеют большую ценность, но сами по себе их недостаточно. Они становятся проводником к обнаружению собственных желаний и потребностей. Когда человек, который раньше почти ничего не чувствовал, начинает чувствовать, его часто спрашивают: «Что ты сейчас чувствуешь?» Он радуется, потому что начинает ощущать полноту своей жизни, и хочет всем об этом сообщить. Приходит к близким и говорит: «А я сейчас к тебе это почувствовала, и вот это, и это». Это здорово, но близкие не всегда готовы. Им тоже приходится как-то приспосабливаться.

При этом важно помнить, что люди не обязаны приходить в восторг от того, что я что-то почувствовала и сообщила им об этом. Они могут спросить: «А что ты хочешь от меня?» И это тоже наша задача: не только почувствовать, но и обнаружить, чего именно мы хотим, как мы хотим поступить.

Мы можем одновременно чувствовать и думать, осуществлять рефлексию. Это очень важное место, в которое нам нужно попасть. Для этого прежде всего требуется время. Чтобы обнаружить себя, нужно время: психическая работа не происходит мгновенно. Невозможно что-то почувствовать и в ту же секунду понять, с чем это связано. Важно давать время себе и понимать это, когда вы помогаете другому человеку. Вы слушаете человека, помогаете ему что-то обнаружить — и это займет время. Не нужно ожидать, что после первой интервенции человек сразу все вспомнит и поймет. Здесь необходимы время и замедление.

Помогают и границы. Самый простой пример — границы терапевтической сессии или группы: мы знаем, когда она начинается и когда заканчивается, и это создает рамку. Чем яснее и постояннее границы, тем больше они переживаются как нечто, что может нас выдержать.

Здесь есть парадоксальная ситуация. Если речь не идет о совсем экстренном случае и клиент оказывается в сильных переживаниях к концу сессии, возникает очень человеческое желание остаться с ним подольше: ну как же уйти, когда человеку так плохо? Но терапевтическая задача состоит в том, чтобы завершить сессию и сохранить границу. Если, следуя человеческому порыву, мы эту границу разрушаем, у клиента может возникнуть ощущение, что пространство не выдержало его чувств, что его переживания все разрушили.

Иногда люди боятся: «Я сейчас начну плакать — и никто этого не выдержит, все погибнут, утонут в моих слезах». Такой страх связан с недостатком опыта, в котором кто-то присматривает за границами и выдерживает происходящее.

Еще помогает связывать то, что происходит сейчас, с опытом человека. Когда мы обнаруживаем ситуации несоответствия, мы пытаемся их исследовать: что сейчас произошло, что это напоминает в твоей жизни, на кого похож этот человек? Есть текущая ситуация, но есть и другие ситуации, которые могли на нас повлиять или сейчас актуализироваться.

Важна и работа по дифференциации. Мы помогаем себе или другому человеку различать, что именно он чувствует: я чувствую не что-то одно, я могу чувствовать разное. Мы дифференцируем и саму ситуацию. Например, в группе меня не ненавидят все: возможно, два человека. Не все меня не поддержали: кто-то один не поддержал, а кто-то другой, наоборот, поддержал. Это очень важная задача.

И последнее: чтобы оказаться в средней зоне, когда мы очень сильно чувствуем, нам нужен другой человек. Важно понимать, что это не стыдно, а совершенно естественно. Когда мы не можем с чем-то справиться, рядом нужен кто-то, кто не окажется затоплен вместе с нами и при этом останется сопереживающим, просто останется рядом.

Иногда люди говорят: «Я ничего не рассказываю родителям, потому что, когда начинаю рассказывать, они тревожатся больше меня, и потом мне приходится еще и их успокаивать». Вот нам нужен не такой человек: не тот, кто сольется с нами, а тот, кто останется рядом и выдержит. Без этого никак.