Этика и экология в работе с жертвами насилия

Если говорить о работе с травмой насилия, это очень большая тема. Сегодня я сфокусируюсь именно на этических вопросах и вопросах экологичности: как работать с этой темой бережно и для клиента, и для терапевта.

Сначала коротко напомню базовые понятия. Условия формирования травмы — это событие, которое по силе и интенсивности превышает ресурсы психики, плюс отсутствие поддержки в поле. Важно, что отсутствие поддержки — субъективное переживание.

Насилие — это принуждение, эксплуатация, злоупотребление властью, причинение ущерба, использование человека в своих целях, для удовлетворения своих потребностей. Сюда же относится неоказание необходимой помощи и заботы человеку, который в ней нуждается: ребенку, инвалиду, пожилому человеку и так далее.

У насильника есть власть над жертвой, а жертва беспомощна и не имеет выбора. Она не может включить здоровый механизм реагирования — убежать или бороться, — вынуждена оставаться и остается без помощи. Здесь важно подчеркнуть: отсутствие поддержки в поле, власть насильника, беспомощность жертвы и даже наличие самого насильника могут быть субъективным переживанием.

Человек, который вырос в опыте насилия, во взрослом возрасте может сам себя насиловать, видеть насильника в том, кто не собирается причинять ему вреда, в том числе в терапевте. Он может субъективно переживать беспомощность там, где мог бы получить помощь, не видеть поддержки в своей реальности или быть не в состоянии ее принять.

Формы насилия можно разделить на физическое и психологическое, а каждую из них — на явное и скрытое. Все эти формы могут сочетаться.

Физическое насилие — это причинение ущерба телу, нарушение физических границ: побои, сексуальное насилие, явный инцест первого порядка. Сексуальное насилие — не только изнасилование. Это любые сексуальные действия: прикосновения, поцелуи, объятия, прикосновения к интимным зонам и сексуально окрашенные прикосновения к неинтимным зонам.

В явном насилии всегда присутствуют угроза, шантаж и страх. Насилие — это когда один человек принуждает другого делать или терпеть нечто очень неприятное, отвратительное, болезненное. Принудить к этому можно только под угрозой жизни или значимого ущерба.

При скрытом физическом насилии нет явной угрозы и страха, поэтому у жертвы может не возникать протеста, гнева, сопротивления. К нему могут относиться болезненные медицинские процедуры, когда можно было обойтись иначе, насильственное кормление, контроль еды: недокармливание, кормление по часам, принуждение к «полезной» еде. Это может быть закаливание, спорт, музыка, рисование, танцы, если ребенка заставляют заниматься этим ради родительских целей.

Почему это скрытое насилие? Потому что все прикрыто заботой, любовью, лечением, достижениями. «Тебе нужно заниматься математикой, ведь у тебя талант». «Тебе нужно много бегать, ты будешь великим спортсменом, я хочу тобой гордиться». «Я беспокоюсь о твоем здоровье, поэтому мы делаем неприятную ингаляцию три раза в день». Под такой маской насилие очень трудно распознать.

При этом болезненные необходимые процедуры и сам опыт больницы, безусловно, могут травмировать. Особенно если ребенка обманывают, говорят, что не будет больно, не утешают или оставляют одного. Бывает, что матери без необходимости часто кладут детей в больницу, подвергают их ненужным операциям и вмешательствам. Но иногда вмешательство действительно необходимо. Совсем без причинения неприятных ощущений ребенка не вырастить: иногда нужно сделать клизму или поставить укол.

Если мать при этом дает правильную поддержку, не обманывает, легализует чувства ребенка и его право бояться и плакать, утешает, просит прощения за то, что вынуждена делать неприятное, но необходимое, — тогда это скорее останется неприятным воспоминанием, а не травмой. Так же и с любым насилием: мы все уязвимы, можем столкнуться с изнасилованием, нападением, грабежом. Но если оказана правильная поддержка, травма может не сформироваться.

Явное психологическое насилие — это оскорбления, словесные унижения, унизительные оценки, ярлыки, шантаж, угрозы: «Сейчас тебя побью», «Сдам тебя в детский дом». Это ситуация, когда ребенок становится свидетелем насилия между родителями или сексуальных отношений. Ребенка напрямую не вовлекают и его границы как будто не нарушают, но он это видит, пугается и травмируется.

Сюда же относятся агрессивные действия, демонстрирующие силу гнева и власти: человек бросает предметы, бьет в стену, не бьет самого другого, но показывает, насколько он может быть страшен.

Скрытое психологическое насилие может выглядеть внешне спокойно и доброжелательно. Человека не оскорбляют, с ним говорят ровным голосом, улыбаются, но игнорируют его чувства, не дают высказаться, не принимают всерьез претензии. Например, женщина пытается сказать мужу об обиде, а в ответ слышит: «Наверное, у тебя скоро месячные», «Ты слишком эмоциональна», «Ты слишком близко принимаешь к сердцу». Или: «Я не готов сейчас об этом говорить, поговорим позже», — и разговора не происходит никогда. Или: «Ты врешь, этого не было, ты придумала, тебе показалось».

Это намеренное сведение с ума, очень агрессивное и тяжелое насилие. Его трудно распознать и самой жертве, и психологу. В результате газлайтинга жертва начинает сомневаться в собственной правоте и своей реальности, не понимает, чему верить.

Наша задача — распознавать скрытое насилие, делать его явным в терапии, называть. Только тогда появляется возможность переживать связанные с ним чувства и поддерживать это переживание. Но сначала насилие должен увидеть терапевт.

Из большого практического опыта можно выделить несколько простых вещей, которые действительно важны для жертв насилия. Клиенты благодарят не столько за креативные интервенции, сколько за то, что терапевт назвал вещи своими именами, поверил, выдержал и не оставил. Я бы добавила: выдержал и не использовал, не изнасиловал. Также важно, что терапевт не винил и не стыдил. И еще одна очень точная формулировка, которую предложила моя клиентка: оберегающая власть. Это власть терапевта, которая не причиняет вреда и не контролирует, а оберегает.

Первое — назвать насилие насилием. Это необходимо, чтобы событие вообще можно было начать переживать. Большинство клиентов, приходящих в терапию, жили в этом всю жизнь, но не называли происходящее насилием и все это время оставались без поддержки. Важно авторитетно и ответственно сказать: «Это насилие. Это плохо. Мое отношение к этому — отвращение».

Особенно это значимо в ситуациях инцеста, где есть тайна и ребенок остается заложником этой тайны, молчит всю жизнь, а также при скрытых формах насилия. Клиент может говорить: «Со мной так обращались, меня не слушали, не считались с моими чувствами, что-то со мной делали», — но не понимать, что это была эксплуатация.

К скрытому насилию относится и психологический инцест, когда на ребенка перекладывают ответственность, не соответствующую его возрасту, статусу и силам. Ребенок становится родителем для родителя, его супругом, близким другом, «подружкой», которой рассказывают все, включая интимные проблемы. Это использование. Когда из ребенка делают няньку для младших братьев и сестер, это тоже использование, и его важно так назвать.

Терапевту бывает сложно назвать насилие насилием не только по незнанию. Если история особенно жестокая, вызывающая отвращение, связанная с сексуальным насилием или инцестом, терапевт может бояться и неосознанно обходить ее, упаковывать, избегать. Вообще многие сложности терапевтической работы с насилием происходят из нашего страха и нашей уязвимости. Мы неизбежно сталкиваемся с тем, что не так уж многое контролируем, не так уж мы сильны и с нами может произойти что угодно. Мы часто оказываемся в беспомощности.

Терапевт может и сам жить в отношениях с насилием: терпеть финансовый контроль, экономическую зависимость, легкий или тяжелый газлайтинг, сохранять семью, ходить на нелюбимую работу. Это может быть осознанным выбором. Например: «Я хожу на работу, от которой меня тошнит, но мне нужны деньги для определенной цели, и сейчас иначе нельзя». Или: «Я сохраняю семью, хотя меня тошнит от мужа, ради детей или финансовой стабильности».

Важно помнить, что страх и беспомощность субъективны. То, из чего одному, как кажется, легко уйти, для другого может быть равносильно смерти. Если это осознанный выбор, это одно. Но если терапевт плохо осознает собственную ситуацию, ему будет трудно назвать насилие насилием: придется встретиться со своей историей и что-то с ней делать, а этого часто не хочется.

Второе — поверить. Это важно, потому что жертвы часто оказываются без поддержки именно потому, что им никто не верит. Они пытаются рассказать, а в ответ слышат: «Ты придумала», «Такого не может быть». В ситуациях инцеста это особенно частая история: если насильник — уважаемый человек, окружающим кажется, что такого просто не может быть.

Жертвы могут бояться рассказывать о насилии, потому что оно не соответствует распространенному образу насилия. В представлении многих изнасилование — это синяки, крики, побои. А если человек сам пошел, потому что боялся, что его будут бить, — ему может казаться, что это уже не изнасилование и что он не имеет права жаловаться. Терапевту важно понимать: даже если ты не кричала, это могло быть насилием.

Иногда насилия было так много, оно настолько жестокое и множественное, что в это трудно поверить. При фасаде приличной семьи, при газлайтинге и других скрытых формах насилия жертва остается совершенно одинокой. Абьюзер часто делает все, чтобы ей никто не поверил: на людях ведет себя прекрасно, ласков и заботлив с ребенком или женой, а наедине начинаются унижения, принуждение и насилие.

Взрослым женщинам, переживающим домашнее насилие, часто никто не верит: «У тебя прекрасный муж, он не пьет, не курит, приносит зарплату». Но то, что он ежедневно морально уничтожает женщину, принуждает ее к сексу и издевается над ней, остается невидимым. Поэтому так важны пространства, где они могут найти поддержку.

Меня часто спрашивают: а вдруг человек придумал историю? Да, существует патологическая ложь, бывает, что человек что-то придумывает, чтобы привлечь внимание. Но это крайне редко. Если исключен психоз и галлюцинации, лучше поверить клиенту, чем не поверить. Лучше потом ошибиться и сказать: «Меня обманули», чем ответить человеку, который рассказывает о пережитых унижениях и насилии: «Я тебе не верю». Это очень агрессивное действие.

У меня были клиенты, которые приукрашивали свои сексуальные победы — это можно понять как попытку поддержать представление о собственной привлекательности. Но трудно представить, зачем человеку придумывать истории о том, как над ним издевались и унижали, если в этом столько стыда и отвращения.

Мы не следователи и не расследуем преступление. Мы работаем с субъективной реальностью клиента. Не нужно выяснять, действительно ли она не могла убежать, правда ли нельзя было попросить помощи. В ее картине мира это было правдой: она действительно боялась, действительно не могла кричать, не чувствовала себя вправе кого-то позвать на помощь. Если мы начинаем расследование, мы снова оставляем ее без поддержки.

Терапевт может быть шокирован и реагировать отрицанием: «Не может быть». Когда мы сталкиваемся с чем-то, что совершенно не укладывается в наш опыт и представления, важно притормозить, прислушаться к себе и не начинать хаотичных активных действий. Лучше растерянный, немного шокированный терапевт, чем терапевт избыточный и агрессивный.

Жертвы насилия часто и сами себе не верят. Они могут рассказывать о пережитом так, что вызывают недоверие: с вызовом, эпатажно, агрессивно, с улыбкой или совершенно бесчувственно, избегая подробностей, особенно там, где чувствуют свою вину: «Может быть, я сама туда пришла». Иногда сначала история звучит неправдоподобно. Более того, люди часто преуменьшают ущерб. И если терапевт дает сильную реакцию, клиент может сказать: «Ой, наверное, я преувеличила. Ты как-то слишком сильно реагируешь».

Нам важно слушать себя, сохранять чувствительность и высказывать свое отношение — не избыточно, но настойчиво. Клиенты могут защищать насильника, потому что это все равно отношения с насильником. Очень часто он, помимо того что был насильником, оставался единственным человеком, который давал что-то хорошее: уделял внимание, дарил подарки, не оставлял, не пугался. То есть отношения все-таки были.

Жертвы очень беспокоятся, что их трудно выдержать. Они часто заботятся о терапевте, спрашивают: «Наверное, тяжело со мной?» Они сами не выдерживают себя. Внутри у них много сильных, интенсивных аффектов: страх, ужас, отвращение, вина и, конечно, ярость. Они носят это в себе годами, и им страшно все это выпустить: кажется, что они могут разрушить терапевта, а иногда — вообще весь мир. «Я сейчас как ядерная бомба».

Это важно еще и потому, что у них есть реальный опыт попыток рассказать о случившемся. Близкие взрослые не выдерживали: покидали, впадали в истерику, в шок, испытывали сильный стыд. Говорили: «Только не рассказывай никому, это ужасно стыдно». Пугались, начинали резко звонить в милицию или еще куда-то. Это страшно. Самое важное — остаться рядом и поддержать переживание тех чувств, которые у человека есть, неважно, взрослый он или ребенок.

От нас не требуется немедленных активных действий. Клиент пришел, и с ним уже когда-то случилось несчастье, ущерб уже нанесен. Это похоже на пожар, цунами, смерть близкого человека, на работу с потерей. Мы можем оставаться рядом, сопровождать, сочувствовать. Работа с самим насилием во многом похожа на работу с потерей: важно дать этой истории появиться и дать появиться чувствам, которые ее сопровождают.

Вроде бы это простое действие, но нам бывает очень трудно его выдерживать. Истории клиента могут попадать в наши больные зоны, в наши собственные истории насилия. Помимо шока и ужаса мы можем испытывать сильный гнев: хотеть гневаться, работать с агрессией, убить насильника. А клиент еще только появился в своей истории и к этому не готов. Нам приходится себя останавливать. Хорошо, если мы можем остановиться, а не становимся сами насильниками.

Очень часто терапевт сталкивается с бессилием, а бессилие крайне неприятно переживать. Хочется почувствовать себя сильным, восстановить контроль, что-то сделать: предложить эксперимент, работать с агрессией, быстро поплакать, разделить боль, сделать хоть что-то ощутимое. Но если делать это преждевременно, мы бросаем клиента. Нужно выдерживать, оставаться рядом, признавать то, что есть: случилось несчастье, человеку сейчас больно, страшно или стыдно.

Бывает трудно выдерживать и самих клиентов. Они проверяют нас на устойчивость: зовут на помощь и много раз отвергают, обесценивают, вызывают отвращение, пугают своими историями. Им важно проверить, окажемся ли мы устойчивыми, сможем ли выдержать. Но выдерживать — не значит терпеть. Это разные вещи. Выдерживать — значит оставаться, желательно живым, не бросая при этом себя.

Клиенты могут соблазнять и провоцировать, причем мастерски. Дети, выросшие в насилии, научены обслуживать потребности и настроение родителя. Они приходят к нам и очень хотят, чтобы мы их любили, о них заботились. Они чрезвычайно чувствительны к нашему голосу, и хорошо бы этот голос осознавать. Кто-то из терапевтов нуждается в восхищении и признании, кто-то — в близости, кто-то особенно одинок. Клиенты могут предлагать поговорить о нас, заботиться о нас, тонко чувствовать, когда мы неважно себя чувствуем. Если у терапевта много тревоги о детях, клиент может расспрашивать: «Как твой ребеночек?» Если есть сексуальный голод, клиент может соблазнять и провоцировать.

Есть отдельная категория клиентов, которые сексуализируют потребность в близости; как правило, это связано с травмой инцеста. Они могут провоцировать, и очень важно не повестись, а заметить происходящее. Сексуальное действие в адрес клиента — грубое нарушение, это инцест. Клиент может быть взрослым, может согласиться и даже сам что-то предлагать. Дети и подростки тоже нередко ведут себя соблазняюще. Но ответственность всегда на терапевте.

Наша задача — обозначить границы: я беру с тебя деньги за заботу, за то, что буду о тебе заботиться, помогать выходить из кризиса, уменьшать боль, решать проблемы. Этот час — для клиента, а не для меня. Я прямо говорю клиентам: вы не обязаны меня любить, восхищаться мной, благодарить меня. Когда меня благодарят, мне приятно, конечно, это бонус. Но я беру деньги за свою работу и обязуюсь быть для клиента.

К сожалению, случаи сексуального использования психологами своих клиентов все еще существуют. И сексуальное использование — это не только половой акт с клиентом. Это неоправданные прикосновения и неоправданная сексуализация в процессе терапии. Хорошо, когда терапевт видит, кто перед ним сидит и в каком состоянии находится. Когда-то среди мужчин-терапевтов была популярна интервенция — сажать клиентку на колени. Я не понимаю, для чего это нужно. Утешить можно словами, взглядом, можно подержать за руку, если человек разрешит.

Если перед вами клиент с травмой насилия, не прикасайтесь к нему без разрешения. И имейте в виду: он может разрешить. В начале терапии ответственность за границы лежит на нас. Это очень диагностично: клиенты с травмой насилия согласны на все, потому что таков их опыт. Они будут отвечать на вопросы, делать предложенные упражнения, разрешат к себе прикасаться, будут брать все, что им дают. Когда клиент-травматик говорит мне: «Нет, я не хочу сейчас об этом говорить» или «Я не хочу делать этот эксперимент», — значит, я разговариваю с терапевтом.

Следить за границами — наша задача. На этой теме они легко расползаются, это просто феномен. Подарки вроде шоколадки, цветов или небольшой фигурки, привезенной из другой страны, можно принять. Но машину, квартиру, телевизор — нет. Это тоже границы, и ответственность за них на терапевте.

Важно не винить и не стыдить клиента. Конечно, напрямую никто не говорит: «Ты сама виновата». Но даже если я пошла пьяная и голая ночью гулять на пустырь и меня там изнасиловали, насильник все равно остается насильником. Мне все равно потом плохо, больно, стыдно, отвратительно. Насилие случилось, и я нуждаюсь в поддержке.

Другое дело, что по ходу терапии мы должны говорить о безопасности и границах, об ответственности за свои решения. Но не обвиняюще. Например: «Ты идешь по бордюру, уже чувствуешь, что поскользнешься. Как ты все-таки идешь туда? Как ты можешь остановить этот импульс?» Это не то же самое, что сказать: «Не ходи». Люди, пережившие насилие, и так постоянно сталкиваются с обвинением и стыжением. Абьюзер говорит: «Ты плохая», «Я тебя наказываю», «Ты сама виновата», «Это я тебя так воспитываю», «Ты меня спровоцировала». С ними делали что-то отвратительное, и они чувствуют себя отвратительными. Наша задача — не усиливать их вину и стыд.

При этом говорить о безопасности важно. Как ты заботишься о своей безопасности? Здесь появляется оберегающая, а не контролирующая власть. На начальных стадиях терапии я иногда авторитетно говорю: «Слушай, не ходи туда, там плохо», или: «Уходи оттуда, с тобой там плохо обращаются». Это может приносить клиенту сильное облегчение, потому что у него в голове даже нет мысли, что можно уйти и не терпеть. В его опыте нет возможности уйти или сопротивляться.

В этом смысле я на какое-то время беру на себя ответственность и даю совет. Многие терапевты избегают советов: «А как ты сама считаешь?» Но у человека может не быть такого опыта. Когда он появится, клиент сможет решать сам, и тогда эту власть можно отпустить. На следующей стадии терапии важно снова и снова говорить о правах клиента: ты имеешь право сказать «стоп», можешь со мной не согласиться, можешь отказаться делать то, что я предлагаю.

Нужно постоянно проверять: «Ты точно хочешь сейчас отвечать на мой вопрос? Ты точно хочешь делать то, что я предложила?» Так мы обучаем человека отказываться и прислушиваться к себе. Это оберегающая власть, а не контролирующая.

Если клиент совершает опасные для жизни и здоровья аутоагрессивные действия, например провоцирует мужа на драку или лезет в драку с разъяренным мужчиной, я могу сказать: «Слушай, это опасно. Не делай так. Остановись. Он может тебя убить». Когда ребенок бежит на дорогу, мы не рассуждаем — мы хватаем его и останавливаем. В этом смысле терапевт какое-то время играет такую роль: где-то останавливает, где-то оберегает, где-то говорит, как нужно.

Есть еще важный момент, на который я случайно наткнулась в практике. Многие терапевты хватаются за концепцию треугольника Карпмана и используют ее не очень уместно в работе с жертвами насилия. Роль жертвы в треугольнике Карпмана и жертва насилия — это разные вещи. Карпман описывает зависимые отношения. Клиенты, пережившие насилие, могут потом играть роль жертвы, но это вторично.

Если же у нас в голове сразу возникает схема «жертва», то начинается стигматизация: кажется, что человек манипулирует, привлекает внимание, демонстративно страдает, обладает большой властью и контролем. И тогда мы начинаем стыдить и винить клиента, преждевременно возвращать ему ответственность, не верить ему. Да, жертва насилия может пытаться контролировать терапевта или манипулировать. Но важно понимать, зачем она это делает: не для того, чтобы получить над нами власть, а из страха, чтобы мы ее не изнасиловали. Такие люди очень хотят любви, но еще больше боятся насилия. Здесь речь не столько о любви, сколько о безопасности.

Манипуляции, контроль, вторичные выгоды могут быть. Иногда от абьюзера действительно бывают деньги, подарки или другие бонусы. Об этом можно говорить. Но важно разделять эти понятия и помнить: страдания клиента могут быть совершенно реальными.

Когда жертва оправдывает насилие, терапия нередко буксует. Я исследую, какая ценность есть в отношениях с насильником. Там всегда есть ценность. Если есть сопротивление, его не нужно проламывать, его нужно исследовать. Возможно, человеку ценны сами отношения. Возможно, он еще не готов признать себя жертвой: это может быть стыдно, страшно, может быть страшно прикасаться к боли.

Оправдывая насильника, человек немного уменьшает иллюзию того, что он жертва, потому что быть жертвой стыдно. Возможно, к этой травме пока невозможно прикоснуться. Может быть страшно отвергнуть любовь: к одному и тому же человеку могут быть и любовь, и ненависть. Если признать всю силу ненависти и гнева, может казаться, что уже не получится любить. А если насильник годами делал много хорошего помимо насилия, признать его ответственность особенно сложно.

Не стоит проламывать это сопротивление. Иногда отношения с насильником — единственная опора, например отношения с отцом, который, помимо любви, причинял боль. Если мать совсем отсутствовала, это может быть несущая стена, и работать с этим нужно медленно.

Сложный этический вопрос возникает, когда клиентка живет с мужем, который ее бьет. Некоторые коллеги не хотят быть соучастниками или свидетелями насилия и ставят условие: сначала уходишь от мужа, потом работаем. Но проблема в том, что она часто не может уйти от этого мужа без поддержки. Ей нужна поддержка.