Тревога и надежда –две стороны монеты

Тема этой лекции мне, конечно, очень актуальна. Я вообще не очень знаю, как читать лекции и рассказывать о том, что не является частью жизни, фокусом интереса, чем-то проявленным в личной жизни и терапевтической практике. Поэтому прямо сейчас я делаю то, о чем собираюсь читать лекцию. Я мобилизовал достаточное количество тревоги и прекрасно осознаю свое сердцебиение, некоторое дрожание тела, попытки сознания сузить восприятие, ощущение большого количества энергии.

Я очень надеюсь, что наше время вместе — час двадцать — будет полезным и не зря потраченным вами. Возможно, в нашем диалоге вы сможете открыть для себя что-нибудь или взять что-то ценное. Сразу скажу: я не очень силен в чтении лекций по бумажке. Поэтому у меня обычно нет стройного заготовленного текста, отрепетированного годами, с расставленными паузами и театральными эффектами. Заготовленная и прописанная лекция, конечно, снижает мобилизацию тревоги, потому что будущий результат уже предопределен. Продукт создан, и будущее скорее не таит неожиданных подвохов.

Я предпочитаю обозначить несколько основных пунктов — буду периодически поглядывать в телефон, они у меня там записаны, — а дальше создавать эту лекцию вместе с вами. Мне важно на вас опираться: нужны будут ваши вопросы и, возможно, отклики. Если во время лекции у вас появятся вопросы или комментарии по теме, можете откликаться, спрашивать, говорить о том, что кажется вам актуальным.

Тема тревоги, наверное, одна из центральных в вопросах человеческой саморегуляции и терапии. Наверняка уже создано огромное количество исследований, концепций и теорий с разной степенью конгруэнтности: одни дополняют друг друга, другие противоречат друг другу. Я хотел бы начать с попытки осмыслить само состояние тревоги.

Принято называть тревогу состоянием. Мне кажется, даже у Перлза, когда он писал о тревоге, страхе и этих процессах, они скорее описывались как «оно», как нечто существующее и происходящее с человеком, в рамках некоторой структурной модели. В научных исследованиях тревогу также описывают как состояние, в которое входит человек. А тревожность — как черту характера, врожденную или приобретенную, как некое свойство.

Я скорее склонен рассматривать любые переживания и эмоции не как «оно», а как «я», находящееся в процессе мобилизации. В принципе, все эмоции можно рассматривать как способ, которым организм мобилизует определенную форму энергии в контакте с окружающей средой, чтобы совершить действия по контактированию, удовлетворить потребность, иметь достаточно энергии для финализации и завершения контакта. Просто разные эмоции обслуживают разные сферы реальности и разные потребности. Поэтому тревога для меня — один из способов мобилизации энергии с определенной целью.

Большинство авторов, как мне кажется, рассматривают тревогу как нечто не очень хорошее: тревожный синдром, тревога — значит, от нее надо избавиться, купировать ее, сделать что-то, чтобы неприятные ощущения ушли. Если взять классическое определение Фрица Перлза, то он намеренно говорил: существует много теорий развития тревоги, но я хочу от них уйти. Мне кажется, он действительно пытался максимально освободиться от других теорий, чтобы выстроить собственное, гештальтистское понимание, отличное от традиционных. Он решил смотреть на феноменологию тревожного процесса.

Первая его идея состояла в том, что тревога — это возбуждение минус кислород. В самом этом определении тревоге как будто имплицитно отводится несколько патологизированное место: возбуждение — это хорошо, а тревога — какое-то урезанное, не вполне правомочное возбуждение. И все же в его наблюдениях было много ценного: это был альтернативный взгляд на тревогу. Перлз описывал скорее то, что вызывает тревогу у человека, чем способы ее мобилизации. Например, если человек останавливает или блокирует дыхание, возбуждение, поддерживаемое дыханием, превращается в тревогу. Это энергизация с мутным, не очень ясным пониманием того, для чего и куда она направлена. Такое описание вполне может отражать процесс возникновения недифференцированной тревоги.

Если мы задерживаем дыхание, то действительно помогаем организму мобилизировать этот вид возбуждения. С одной стороны, мы не даем доступа к кислороду, необходимому для усиления мобилизации энергии. С другой — при дыхании мы не только получаем кислород, но и избавляемся от СО2, углекислого газа, метаболита нашей жизнедеятельности. Парадоксальным образом именно количество СО2 действует на рецепторы тела и создает сигнал: «Эй, сейчас произойдет что-то страшное. Удушье». Когда мы не дышим, СО2 становится триггером мобилизации, необходимой для поиска кислорода, одного из важнейших веществ для поддержания метаболизма.

То есть задержка дыхания — это не просто возбуждение минус кислород, а избыток СО2, ведущий к возбуждению. Каждый из нас может прямо сейчас задержать дыхание на выдохе на тридцать-сорок секунд и почувствовать, как мобилизируется тревожное возбуждение, чтобы что-то сделать с определенной целью.

Более поздние нейрофизиологи, изучавшие процессы дыхания, обнаружили, что тревога мобилизируется и тогда, когда кислорода достаточно. Исследовали стрессовые паттерны дыхания, включающиеся в состоянии мобилизации в ответ на стимул опасности. Такой паттерн предполагает быстрое дыхание верхними долями легких, обеспечивающее сильный, хотя и кратковременный приток кислорода. Люди, которые тревожатся, иногда задерживают дыхание, а иногда, наоборот, начинают быстро дышать. Поэтому идея «минус кислород» здесь не вполне работает: кислорода может быть много, и даже гипероксигенация иногда приводит к эскалации возбуждения вплоть до острого тревожного криза, когда необходима медикаментозная седация, потому что человек не может самостоятельно демобилизировать возбуждение, которое мобилизировал.

Другая попытка гештальтистов осмыслить тревогу связана с идеей, что мы блокируем возбуждение: напрягаемся, не даем возможности другим видам возбуждения реализоваться в действии и удерживаем их на определенном уровне. Перлз писал, что тревожный человек — это человек, привыкший не переходить от мобилизации к действию, удерживать любое действие с помощью страха, стыда или вины. Тогда у него остается достаточно энергии, переживаемой как тревога.

Однако ранние гештальтисты в основном пытались определить тревогу, ее феноменологию и задачи в здесь-и-сейчас, не слишком обращая внимание на то, зачем вообще нужна тревожная система и почему она, похоже, не зря встроена в наш организм и наше функционирование. Параллельно более академические ученые, например Спилбергер, изучавший тревогу и разрабатывавший опросники, приходили к довольно очевидной идее: тревога не имеет непосредственного отношения к здесь-и-сейчас. Цель ее мобилизации всегда связана с будущим. Нам жизненно необходима возможность создавать варианты будущего, контактировать с ними, прогнозировать и выбирать действия в здесь-и-сейчас.

У животных инстинкты управляют поведением довольно сильно и четко. Люди в своей жизни меньше подвержены инстинктам, потому что наша среда обитания, сообщество и мир гораздо более вариабельны. В нем больше задач, чем воспроизвести потомство, защитить племя, трайб и продлить род. В эволюции мы все дальше уходим от базовых, детерминированных генетических задач. Современный мир — довольно хаотичное, непредсказуемое и опасное место, где у нас нет четкой опоры на инстинкты, хорошо помогающие животным в их более просто устроенном мире.

Поэтому нам нужны определенные виды возбуждения, чтобы успешно справляться с потенциально вариабельным будущим. Например, отвращение наиболее сильно развито у людей, потому что нам необходимо внимательно относиться к тому, что мы принимаем как пищу. У животных пищевая вариабельность детерминирована: среда обитания обеспечивает определенную пищу, и инстинкта поиска еды достаточно. Нам же важно быть особенно чувствительными, потому что набор пищи и всего разнообразного, что мы принимаем внутрь и используем для ассимиляции, колоссален. Поэтому этот вид возбуждения так присущ человеческому виду.

То же самое и с тревогой. Нам жизненно необходима эта мобилизация, потому что каждый из нас строит планы, имеет цели, и нам не все равно, каким образом мы достигнем конца своей жизни. Каждый, наверное, хотел бы, чтобы это произошло как можно позже, а сам процесс был связан скорее с чем-то приятным. Поэтому важно немного пересмотреть определение тревоги: видеть в ней не просто блокировку возбуждения или отсутствие кислорода, а мобилизацию энергии в здесь-и-сейчас для совершения действий, которые привели бы нас не в апокалипсис и не в какую-нибудь ужасную жопу.

Когда мы мобилизуем тревогу, она однозначно связана с будущим. Наша задача — использовать этот ресурс по назначению. Эта энергия дает возможность менять реальность или менять себя в реальности в здесь-и-сейчас, чтобы прогнозируемая или предвидимая опасность с большей вероятностью не наступила. Поэтому тревога кажется мне ценным даром, ценным видом возбуждения. Зачастую она просто излишня, избыточна; иногда нам не хватает ресурсов, чтобы контейнировать или в полную силу использовать эту энергию; иногда мы не очень верно и аккуратно менеджерим эту энергетическую мобилизацию.

В других работах Перлза есть косвенные упоминания будущего как предмета приложения тревоги, хотя четко это не было сформулировано. Каким же образом мы управляем тревогой в здесь-и-сейчас? Некоторые люди думают, что не управляют ею: тревога нахлынивает, захватывает, овладевает. Но такое представление не очень помогает эффективно использовать ресурс мобилизации. Я подозреваю, что все мы управляем тревогой с помощью фантазии.

Слово «фантазия» используется довольно часто, в гештальттерапии есть управляемые фантазии и работа с ними. Но, мне кажется, редко акцентируют, что именно фантазия — универсальный психофизиологический орган управления тревогой и надеждой, о которой я скажу позже. Поскольку будущего нет, а есть только здесь-и-сейчас, перед нами стоит парадоксальная задача: как влиять на будущее, которого нет? Нужно создать разные его варианты. С помощью фантазии мы постоянно, в фоновом режиме, создаем варианты будущего: ближайшего, отсроченного, того, что, возможно, произойдет в следующие несколько секунд.

Фантазия — очень важный психофизиологический орган. Она отличает нас от мира животных. Большие вычислительные мощности мозга заточены на развитие навыков яркого, многогранного воссоздания виртуальной реальности, с помощью которого мы можем направлять действия в здесь-и-сейчас в некоторое будущее. Маргарита Эспаньола, возможно, вы слышали о ее книге Now for Next, говорит о том, что нам всегда важно действовать здесь и сейчас с опорой на Next, на будущее: на то, куда мы хотели бы прийти или куда очень не хотели бы попасть.

Некоторые ученые пытались найти центр фантазии, исходя из предположения, что у каждого психического процесса есть своя локализация. Но одним из последних открытий стало то, что у фантазии нет одного центра. За ее создание отвечают те же центры мозга, которые обрабатывают реальность. В исследованиях с томографией мозга испытуемых, активно использовавших фантазию, обнаруживали около двенадцати центров, сложно и нелинейно взаимодействующих друг с другом. Они расположены и в лобной, и в теменной коре, отвечая за визуализацию, создание пространства, объектов, векторов направленности. В фантазии участвует и мозжечок, вносящий свой вклад в обработку, координацию и представление различных двигательных актов. В общем, этот процесс распределен по всему мозгу.

С помощью фантазирования мы способны мобилизировать тревожное возбуждение, чтобы реализовать его в здесь-и-сейчас и не попасть в нежелаемое место. Саму потенциальную возможность этого места мы воссоздаем при помощи фантазии. Если я сейчас начну активно фантазировать, что забуду, о чем говорить, у меня будет повышаться давление. Я действительно начну мобилизироваться и пытаться сделать что-то, чтобы этого апокалипсиса не произошло.

Поможет ли это? Все зависит от наличия мобилизации и возможности адекватно поддерживать ее уровень. Например, мне действительно важно обеспечивать себя достаточным, но не чрезмерным количеством кислорода. Важно не активировать стрессовый паттерн дыхания, использовать глубокое брюшное дыхание, которое позволяет распоряжаться тем объемом энергии, который я мобилизую.

Здесь есть еще и страх: если я забуду, что со мной произойдет? Но главное в том, что я, создающий фантазию, сильно влияю на происходящее. Если я начну фантазировать, что, остановившись, встречусь с вашим активным отвержением, с криками: «Фу! Позор! Уходи отсюда!», это будет большой опасностью для моей профессиональной ценности и для самой возможности здесь находиться. Вся моя система принадлежности, если она опирается на профессионализм, окажется под угрозой. Фантазия возникает именно там, где ты боишься того, что с тобой потом произойдет.

Страх и тревога гормонально похожи. Но страх я активизирую, когда замечаю феномены окружающей среды, которые дают основания воспринимать угрозу как непосредственную. Достаточно заметить какой-то феномен в вас, иметь развитый проективный механизм и достаточное количество опыта из прошлого, который я помещаю в будущее. Тогда это будущее при страхе находится прямо на границе с «здесь и сейчас»: когда я боюсь, я как будто делаю шаг из текущего «здесь и сейчас» в следующее.

Непосредственная стрессовая реакция начинается с того, что мы замечаем некий феномен. Он проходит первичную обработку системами восприятия: что-то фильтруется автоматически, что-то автоматически выделяется благодаря интенциональности восприятия. Затем я повышаю давление в системе, мобилизирую запасы энергии, запускаю активное расщепление аденозинтрифосфата, чтобы обеспечить защитную реакцию. Это инстинктивные процессы, но, конечно, они опосредованы опытом.

Безусловные инстинкты у нас есть, но их не так много. Поэтому одни люди опознают определенные феномены как опасность, а другие — нет. У животных распознавание некоторых феноменов как опасных часто закреплено генетически. Инстинктивностью можно назвать закрепленную, одинаковую реакцию на определенный стресс. Но если у нас с вами есть реакция на выход на сцену и мы тревожимся по-разному, как можно назвать эту тревогу инстинктом? Я не называю тревогу инстинктом. Я говорю, что мы уникальны в том, что даже страх можем активизировать по-разному в разных ситуациях, в отличие от животных.

Например, если я хлопну, не все мобилизуются и включат стрессовую реакцию. Кто-то был сконцентрирован и ожидал, кто-то привык к подобным звукам. Внешние проявления будут разными. Можно быть включенным и сосредоточенным, но все равно внутренне немного вздрогнуть: на обработку сигнала требуется время.

Когда мы тревожимся, в отличие от страха, реально существующих феноменов «здесь и сейчас» нет. Триггером, который обрабатывает таламус, становится наша фантазия. Это не означает, что тревога не объективна: мы здесь и сейчас мобилизуем вполне реальное количество энергии, которое можем использовать эффективно. Но при страхе мы отвечаем на реальную угрозу, а при тревоге угроза всегда виртуальна.

Эту виртуальность мы часто лишаем собственной ответственности. Фантазия — это тот орган, с которым мы можем работать: использовать волю, сознательный контроль, создавать и изменять фантазии. Она настолько сильна, что одни и те же зоны мозга отвечают и за обработку реальных стимулов, и за воссоздание виртуальных. Например, в психозе мы можем буквально в реальном времени накладывать текстуры на реальность с прекрасной детализацией. Это и называется, например, галлюцинозом или бредом.

У большинства диких животных тревоги, по-видимому, нет, хотя страх есть. Животные, связанные с человеком, могут тревожиться. Например, собака, хозяин которой не пришел вовремя, может проявлять признаки острого дистресса, хотя реальной угрозы нет. То есть она способна фантазировать разрушение привязанности. Но зебры, пасущиеся в двухстах метрах от льва, не фантазируют о том, что лев сейчас проголодается. Они знают, что это может произойти, и могут находиться в состоянии покоя, пока не заметят первое напряжение мышц проголодавшегося хищника. Именно оно станет триггером, запускающим стресс-реакцию.

Почему животные, связанные с людьми, могут тревожиться? Мое объяснение, которое я сейчас рождаю и которое для меня имеет смысл, такое: человек — непредсказуемый и нестабильный фактор живой природы. При этом домашние животные становятся от него зависимыми. Это делает отношения с хозяином потенциально опасными — даже само его присутствие. Хотя животное прекрасно может справляться и без человека: уличная кошка с оборванным ухом способна спать, расслабляться и не беспокоиться о присутствии другого.

Позже я коснусь разных видов тревоги, ее развития у человека и дифференциации в зависимости от этапов развития. Сейчас важно завершить мысль о фантазии. Фантазийный процесс очень часто уходит в фон и как будто отщепляется от осознанного функционирования Self. Некоторые люди привыкают очень активно фантазировать в фоновом режиме. Если зоны мозга, создающие фантазии, научились делать это привычным способом, процесс автоматизируется. Как и любой другой паттерн, фантазия имеет свою степень автоматизации.

С точки зрения гештальттерапии бессознательное — это сотни и десятки тысяч автоматизированных паттернов, накопленных в процессе развития и жизнедеятельности. Бессознательное для нас важно: благодаря ему мы обладаем достаточным количеством того, что Жанни Франчесетти называет обыденными контактами. Нам не нужно осознавать и присутствовать в каждом моменте: мы можем сохранять энергию для творческого приспособления.

Когда нет острой ситуации, мне не нужно задумываться, как дышать, какой рукой двигать, как поворачивать голову. Не нужно постоянно контролировать, провалится ли подо мной стул. У меня есть достаточное количество автоматизированного обыденного опыта опоры на объект, который я называю стулом. Я, конечно, могу это проверить, но в принципе мне не нужно фантазировать, что стул представляет потенциальную угрозу.

Если в моем опыте было недостаточно автоматизации контакта с безопасной поверхностью, мне придется либо постоянно удерживать осознавание в этой зоне, ожидая подвоха, либо постоянно фантазировать нестабильность. Тогда я буду находиться в состоянии генерализованной тревожности. При этом фантазия тоже отщепляется и автоматизируется, становится частью бессознательного, и мы зачастую дезинтегрируем ее из процесса Self.

Автоматизация — это уже вопрос Self. Успешная автоматизация необходима: она составляет безопасный фон Self. У людей с психотической организацией тревога, доходящая до ужаса, часто становится постоянным переживанием именно из-за отсутствия достаточной автоматизации обыденных, повседневных, стабильных и безопасных контактов. Там тоже очень много фантазий, и иногда они заменяют реальность. Мы можем фантазировать и переживать, можем воспринимать реальность и переживать, но даже в нашей интеграции реальности всегда присутствует элемент фантазирования: мы в том числе сшиваем восприятие реальности с помощью фантазии.

Переход от генерализованной тревожности к паранояльности зависит от того, как интегрируется новый опыт и с какой скоростью это происходит. Если появляется достаточное количество безопасного опыта, это может менять ситуацию. Двадцать раз я могу осознанно сесть на стул, и фантазий станет меньше: я начну немного больше доверять этому предмету. Но бывает и эпигенетический фактор: дети родителей с повышенным уровнем тревожности могут рождаться с определенной предрасположенностью.

Такие люди, как правило, не осознают, что находятся в тревоге. Можно видеть все признаки мобилизации, но для них это обыденный опыт с самого раннего детства, и они не идентифицируют его как тревогу. Соматические проявления, конечно, есть: скачки давления и пульса, повышенный уровень кортикостероидов и катехоламинов. А внешняя вялость нередко оказывается синдромом истощения систем, которые поддерживают мобилизацию.

Люди часто сталкиваются с тревожным ступором: они мобилизируют большое количество энергии, но ничего не делают, чтобы приложить ее. В какой-то момент привычно нужно мобилизироваться еще сильнее, однако органы, отвечающие за мобилизацию, уже отказывают. Тогда без фармакотерапии может быть не обойтись. Человек может лежать в ступоре, внутренне дрожать, находиться на взводе, но внешне быть парализованным. Искусственная фармакологическая перезагрузка, например недельный фармакологический отпуск с сибазоном, действительно может помочь перезапустить систему.

Если говорить о развитии человека и разных видах мобилизации тревоги, стоит начать с аннигиляционной тревоги. Обычно ее описывают как постоянную фантазию о прекращении существования иррациональным способом: о распаде, расколе на тысячи кусочков, дезинтеграции. Человек может фантазировать, что сейчас рука от него уползет, уйдет нога, что он физически недостаточно целостен. Будущее постоянно оказывается под угрозой: не кирпич на голову упадет, а произойдет что-то неизвестное. Это попытка рационализировать самый ранний вид тревоги: «Я исчезну».

Это связано с ранней стадией развития, когда ребенок нуждается в другом, который присутствует постоянно, предсказуемо и стабильно и, условно говоря, опосредует его интеграцию с Self. Пока нет достаточных ресурсов для создания более целостной картины сенсорно-кинестетического опыта, именно другой помогает этой интеграции. Затем такой опыт прописывается в растущем мозге и позволяет автоматизировать обыденный контакт с реальностью: я действительно есть, и, чтобы я нарушился, внешняя среда должна сделать со мной что-то сильно агрессивное.

Аналитики много говорили о ранней сенсорно-кинестетической депривации, и важно, что они исследовали эту зону. В гештальттерапии теориям развития и формирования организма, к сожалению, уделялось сравнительно мало внимания. В классических трудах Перлза и Гудмана мы часто встречаем описание уже взрослого, саморегулирующегося, автономного организма. Но иногда человеку необходимы специфические опыты, которые он должен получить в определенном возрасте, чтобы сформировать те самые обыденные контакты, о которых писал Фрэнсис Эдси.

Одно из давних открытий нейропсихологов — существование зон сенситивности в развитии. Мозг чувствителен к определенному опыту на определенных этапах. Если такой опыт происходит вовремя, нам потом не нужно терапевтировать его, осознавать и выполнять работу по интеграции и ассимиляции, которую мы делаем с клиентами. Этот опыт ассимилируется автоматически: под него простраивается растущий мозг, полный свободных, активных нейронных сетей, которые быстро схватывают опыт, особенно связанный с зоной сенситивности.

Например, до года мозг ребенка сенситивен к наличию привязанности, к тактильному контакту с теплой, упругой и безопасной поверхностью, а также к тренировке определенных базовых движений. Позже эти движения записываются как обыденные контакты и позволяют не тревожиться по их поводу. Базовый вопрос, к которому сенситивен мозг человека в первый год жизни, — «Есть ли я?».

Нам необходимо большое количество повторяющегося, стабильного и предсказуемого опыта прикосновений, присутствия, привязанности, питания и заботы. Тогда этот опыт записывается в нас как опора, как поддержка переживания: «Я есть». Утешение тоже чрезвычайно важно. Младенцы безутешны; точнее, у них есть способ утешения — диссоциация, выключающая общую телесную чувствительность. В этот период младенцы сталкиваются с аннигиляционной тревогой. Они еще не способны активно фантазировать, потому что мозг не развит и нет содержания для фантазий. Но затем, основываясь на этом опыте, во взрослом возрасте они могут фантазировать ужас одиночества и неминуемый распад, если остаются одни. В более мягких формах это может проявляться нарушением сна в одиночестве, хотя не всегда.

Часто, например, бывают клиенты с аннигиляционной тревогой, которые в присутствии других, даже виртуальном, переживают себя достаточно хорошо. При этом они не очень чувствительны к телесным процессам: в их картине Self тело не присутствует либо присутствует отдельно. Но когда наступает ночь и нужно сдаться сну, под угрозой оказывается единственная интеграция Self, которая у них есть. Зачастую это интеграция мысли, психики, нарратива: «Я мыслю, значит, я существую», — говорят такие люди.

Когда нужно заснуть, этот процесс Self завершается: мы начинаем функционировать в другом режиме, не включающем сознание. Многие встречались с людьми, которые просто не могут засыпать в одиночестве. Это проявление аннигиляционной тревоги.

В работе с такими клиентами важно компенсировать дефицит опыта сенсорно-кинестетической интеграции. Простыми словами, человеку нужен достаточно большой объем опыта, в котором он может создать новые нейронные сети, описывающие безопасный опыт его телесного существования.

Я считаю, что работа с телом не является отдельной терапией. Гештальт-терапия дает концептуально-философскую базу, к которой можно подключать очень многое. Все опыты, поддерживающие сенсорно-кинестетическую интеграцию с Self, будут полезны. Я обычно подключаю к такой работе телесных терапевтов, людей, работающих с движением, занятия не столько спортом, сколько йогой или осознанным движением.

Есть упражнение «свободный поток»: мы двигаемся, отключая мышление, и наша задача — находиться в движении, следуя ощущениям и импульсам. Главное — не останавливаться. Например, пять минут двигаться как угодно, как ведет внутренний импульс, не продумывая стратегию движения. Все это способствует обилию тактильного безопасного контакта, возможности интеграции, ощущению поверхности.

Если я создаю безопасную, живую, упругую поверхность, которой можно довериться, я помогаю человеку с аннигиляционной тревогой освоить первое базовое движение — yielding.

Материнская фигура предоставляет ребенку и объект привязанности, и символизацию вселенной, и абсолютную безопасность, и абсолютную зависимость. Здесь дети начинают постепенно выходить из зоны абсолютной зависимости и встречаются с тем, что я есть. При этом я есть в мире, который пока совершенно непонятен и представляет собой хаос. У ребенка еще нет опыта предсказуемости, законов мира, возможности опираться на законы химии, физики, гравитации. Все это еще впереди, если повезет.

Ребенок встречается с миром, мобилизует энергию, чтобы справиться с ним, выжить, сделать его предсказуемым и создать карту. Сначала грубую, потом все более дифференцированную карту окружающего пространства, которую можно использовать, чтобы не ожидать постоянно, что здесь смерть, здесь боль и все это происходит непонятно каким образом.

Поэтому дети постоянно движутся от материнской фигуры, встречаются с непредсказуемостью и возвращаются к ней как к безопасному объекту, который утешает. Они все еще безутешны: им необходимо утешение через воссоздание привязанности и сонастройку с материнской фигурой. Иначе они могут впадать в очень сильные тревожные состояния, терять сознание, если мама не поддерживает и не восстанавливает контакт.

Важно, чтобы у ребенка была возможность проходить сепарацию челночным образом: мама должна быть в зоне доступа. Если она не дает возможности отдаляться, это может быть вариантом сепарационной тревоги — «слишком далеко». Но если ребенка совсем не отпускать, не давать ему идти туда или сюда, он будет расти зависимым и сверхпривязанным, без постепенного опыта собственных встреч с окружающим пространством и способности с ним справляться.

Очень важен и папа, отцовская фигура, которая создает особый вид привязанности с ребенком и становится проводником в мир: «Я уже сам, и я не один». Поэтому дети с большим интересом, любопытством, агрессивностью направляются к миру, но при этом очень чувствительны к непредсказуемости пространства.

Если в первый год особенно важно постоянное влияние материнской фигуры, то здесь важно обеспечить безопасные челноки в мир и обратно, с сопровождением кого-то, кто защитит от непосредственной угрозы. Не даст съесть яд или совершить прыжок с пятого этажа в попытке исследовать мир и гравитацию. Птички же летают.

Мне многое стало понятно, когда у меня появилась дочь и она проходила возраст примерно года и одного-двух месяцев. В какой-то момент она начала создавать ритуалы, демонстрируя вполне явное компульсивное поведение. Например, она просилась на руки, еще не умея говорить, и я должен был носить ее по всей квартире. Слава богу, квартира была маленькая. Она трогала рукой картины, висевшие на всех стенах, в определенной последовательности — изо дня в день, с утра в утро.

Если этого ритуала не было, она начинала впадать в тревогу, в дисфорию. Если ритуал происходил, она спокойно исследовала мир и играла. Для ребенка необходимо исследование и формирование опоры уже не только на то, что я есть, но и на то, что мир есть, я могу справляться с ним, а он стабилен.

Примерно в полтора года она из компульсивно организованного человека превратилась в педантично организованного. Это еще одна форма избегания сепарационной тревоги: спокойствие возникает, когда все лежит на своих местах, и уже не нужно постоянно проверять, стабилен ли мир. Нужно лишь замечать зоны нестабильности и реагировать на них. Поэтому люди могут так бушевать, когда кто-нибудь переложит ложку или положит книгу не туда. Главная задача — избежать ситуации хаоса, в котором сепарационная тревога неизбежна: как я, отдельный, могу справиться с этим непредсказуемым, хаотическим миром?

Педантичность может быть проявлением избегания сепарационной тревоги. Компульсивное расстройство — это не просто расстройство, а способ обеспечить стабильность мира и избежать сепарационной тревоги.

Если нам повезло и мы ответили на вопрос, могу ли я быть сам в мире, возникает важный вопрос следующего этапа: «Какой я?» Я успешно справляющийся, я сильный. Значимые люди начинают давать нам отражения, которые мы впитываем как опыт. Здесь формируется нарциссическая устойчивость — возможность стабилизировать ощущение собственной ценности, интегрируя достаточно позитивные обратные связи и дедраматизируя негативные.

По завершении стадии сепарации ребенок осознает, что он не идеал, что окружен такими же неидеальными людьми, что у него есть приятные стороны и недостатки — и все равно он достоин любви, уважения, привязанности. После этого он может переходить к автономизации.

Дети переходят от сепарации, гнева, отталкивания, «нет», ухода и прихода к параллельному функционированию: родители есть, но я сам. Дальше ребенок может справляться с индивидуализационной тревогой — тревогой о том, как он, такой, какой есть, справится с вызовами мира, который в принципе предсказуем, но достаточно опасен.

Благодаря освоению навыков самоотношения, того, что Перлз называл самоподдержкой, — самоутишения, самоподдержки, саморегуляции — ребенок перестает жизненно нуждаться в других и зависеть от них. Как кому повезет. Но примерно в четыре-пять лет дети становятся менее тревожными, у них активно развиваются лобные доли, важные для создания реалистичных фантазий.

Дети собирают факты, феномены, начинают выстраивать логические взаимосвязи. Наконец становятся доступны понятия времени, пространства, вероятностей. Динозавр уже не воспринимается как вероятность пятьдесят на пятьдесят: встретишь или не встретишь. Ребенок уже знает, что динозавры вымерли, согласно какой-то теории, что можно играть в динозавров и никогда их не встретить. Соответственно, тревожиться по этому поводу не нужно.

Дети развивают активную, реалистичную и управляемую фантазию, с помощью которой становится доступна саморегуляция. Они постепенно используют переходные объекты, наделяя их с помощью фантазии защитой, силой, которая может защитить во время сна. Материнская фигура все меньше нужна им для регуляции: они способны к самоутешению, демобилизации возбуждения и мобилизации. Они осваивают эти процессы уже вне зависимости от других значимых фигур — если в предыдущем периоде все было достаточно доступно, хотя бы в большинстве случаев.

Дальше фантазия становится важным рабочим органом саморегуляции и движения в жизни. Развиваясь, дети начинают строить кратковременные цели, овладевают понятием будущего, перестают жить и реагировать только здесь и сейчас. Здесь и сейчас остается важной частью жизни, но у них уже достаточно прошлого, на которое можно опереться и из которого можно проецировать будущее.

Дети учатся фантазировать, и здесь им часто нужна помощь. Фантазии, содержащиеся в сказках, историях, в том, что транслируют родители, помогают формировать разные виды фантазий. Соответственно, дети учатся мобилизовать и тревогу, и надежду.

Когда дети фантазируют о чем-то позитивном, энергия мобилизуется и направляется на то, чтобы сделать что-то здесь и сейчас, ускорить и приблизить реализацию позитивной фантазии. Это связано с системами вознаграждения. Тревога включает фантазии, связанные с активизацией систем организации безопасности или избегания систем наказания.

Тревога и надежда — как две стороны одной монеты. Если нам удалось избежать определенных фиксаций, то, мобилизуя тревогу, мы одновременно мобилизуем и надежду. У нас могут быть две фантазии: одна — об успешном будущем, другая — о неуспешном. Мы можем координировать тревогу и надежду, чтобы эффективнее двигаться к тому, что мобилизует нашу систему вознаграждения.

Например, я надеялся, что у нас получится разговор, который будет иметь смысл. Одновременно я переживал и внутри проводил работу по координации тревоги и надежды, чтобы создавать наше здесь и сейчас, двигаясь к будущему, которое мне хотелось бы.

С клиентами я провожу такую же работу, и она имеет для меня много смысла. Некоторые люди ужасаются, что не умеют фантазировать разные варианты: автоматически возникает апокалипсис. Тогда они обречены жить между депрессией и тревогой. Тревога — это когда ты постоянно лицом к будущему, в котором все плохо. Депрессия — когда ты повернулся к будущему спиной и смотришь в прошлое, где все плохое уже случилось, а впереди ничего нет.

Важно развивать навыки осознавания фантазий, их создания, драматизации, дедраматизации и проверки на реалистичность. Иногда люди получают существенное облегчение, когда учатся фантазировать и мобилизирующую тревогу, и мобилизирующую надежду. Тогда они могут выбирать или делать это вместе.

Еще одна вещь, которую мы хорошо знаем как гештальтисты: здесь и сейчас тревоги и надежды нет. Если нам надоело мобилизовать эти виды возбуждения, можно использовать медитацию, концентрацию на здесь и сейчас. Тогда мы будем больше реагировать на мир, мобилизировать другие виды возбуждения или получим возможность находиться в точке творческого предразличия, которая очень важна: когда мы спокойны и активно любопытны.

Например, если мы сидим в сессии с клиентом, полезно не фантазировать об апокалипсисе в конце сессии и не надеяться: «Боже, помоги, чтобы все хорошо случилось». Тогда нам проще реагировать здесь и сейчас.

Есть ситуации, которые неизбежно плохи. Некоторые мобилизуют надежду так сильно, что избегают принятия и смирения. Некоторые мобилизуют тревогу так сильно, что принятие и смирение для них невозможны.

Моя любимая история — притча о даосском монахе, который искал философский камень, чтобы обрести бессмертие, потому что очень боялся смерти. Он был талантлив и прожил восемьсот лет. Но, когда так и не нашел камень и умирал, ему было очень грустно, что он извел на эти поиски восемьсот лет жизни.

Я замечаю, что люди, умеющие надеяться и тревожиться, часто не умеют грустить и смиряться. Переживание грусти, скорби для них плохо доступно. Парадоксальным образом, работая с навыками горевания и смирения, мы можем помогать им демобилизировать те виды энергии, которые иногда ведут нас не туда.

Человек может в предвкушающем экстазе расходовать много энергии: надеяться, надеяться, надеяться — и не тратить энергию на здесь и сейчас, ничего не делать. Поэтому работа со смирением — одна из важных тем в работе с тревогой и надеждой. И, как бы кощунственно это ни звучало, иногда важно демобилизировать надежду. Все говорят, что надежда — компас земной, что надежда умирает последней и все это позитивно влияет на организм. И таки да: иметь возможность мобилизировать надежду очень важно.

Но, как известно, довольно часто люди, приговоренные к смертной казни и знающие, что завтра их стопроцентно расстреляют, спят очень спокойно. Потому что они перестают мобилизировать тревогу и надежду и остаются максимально здесь и сейчас. Есть известная история про Канипала Японского: когда его все-таки нашли, он выдохнул, потому что прекратилась эта постоянная качка между надеждой и тревогой.

Момент дзен и спокойствия приходит со смирением. Смирение не значит, что мне перестает не нравиться то, что наступит жопа. Я принимаю, что это неизбежно, и говорю: утро вечера мудренее.

Мы действительно можем тренировать навыки демобилизации тревоги через смирение, через принятие — даже в фантазиях — того, что все-таки неизбежно случится. Это более объемное восприятие, которое включает в себя не только опасность, но и неизбежность или невозможность чего-то. Собственно, Ялом в своей притче «Палач любви» как раз говорил о демобилизации надежды, только не называл это этими словами.