Нарушения коммуникации в паре

Дисфункция в коммуникации возникает, когда два Self, выходящие на границу контакта, не могут там встретиться, потому что не озвучивают свои потребности и желания. По сути, люди прикидываются. Боб Резник говорил, что некоторые отношения лучше было бы вообще не начинать, поскольку люди с самого начала солгали друг другу. Постоянно прикидываясь, они создают систему отношений, в которой сами уже не присутствуют: вместо них присутствуют фантомы.

Один из партнёров создаёт иллюзию о другом, другой — большую, тотальную фантазию о своём партнёре, и они пытаются втиснуть друг друга в эти представления. Когда проекции падают, оказывается, что партнёр совсем не такой, каким его придумали. Семейная терапия часто касается именно этого: людям приходится знакомиться заново. Прожив рядом десять, пятнадцать или двадцать лет, они вдруг чувствуют, что рядом чужой человек.

Эйдемиллер и Юстицкис описывали несколько семейных мифов. Первый из них — представление о том, что брак обязательно должен быть счастливым и что люди не должны расставаться, потому что расставание якобы свидетельствует об отсутствии любви. При этом считается, что счастье можно получать только в семье и что человек должен быть более всего доволен именно там. Но известно, что радости находятся не только в семье и часто помимо семьи, и это нормально.

К этим мифам относится и идея, что нужно всегда ходить строем, голосовать единогласно, всё время проводить вместе. Нельзя ездить в отпуск по отдельности. Если вспомнить известный «язык любви» — совместно проведённое время, — то возникает убеждение: чем больше человек находится рядом, тем больше он меня любит. Партнёры нередко насильственно требуют, чтобы другой всё время оставался рядом, невзирая на его интересы. Он должен слить свои интересы с интересами партнёра и пожертвовать ими.

Мифом становится и требование отличного секса. При этом забывают, что, когда страсть проходит, достаточно хороший секс — это уже очень здорово. Когда исчерпываются нейрогуморальные ресурсы, поддерживающие первые несколько лет отношений, бушующая страсть может перейти в нежность и уважение. Самые прочные браки часто выглядят прагматичными и основанными на сторге, когда есть ещё и дружба. Люди могут разговаривать друг с другом и уважать друг друга.

Функциональный коммуникатор слышит партнёра, может свободно говорить о себе и сообщать даже трудную правду. Если он не понимает партнёра, то уточняет. Он способен, иногда несмотря на стыд и страх, появляться на границе контакта. В браках, построенных на описанных мифах, это не всегда возможно: нужно соглашаться, а несогласие воспринимается как нелюбовь, предательство или отвержение. Сразу следует вывод: «Ты меня не любишь», а за ним — наказание. Каким именно будет это наказание, зависит от того, как в конкретной семье трансгенерационно сложилась система отношений.

Ещё один миф состоит в том, что при любой проблеме нужно искать виноватого. Обычно такого человека приводят в семейную терапию как идентифицированного пациента. Задача терапевта — вывести его из-под этого ярлыка, из-под стигмы, и показать, как действует система: дело не в одном человеке, а во взаимодействии всех её участников.

Часто возникает конкурентная борьба за то, кто прав, а кто не прав. Начинают накапливать очки: «Мы договорились бросить курить, а ты два раза не бросила, а я только один раз не бросила», — и так далее. Эта игра может надолго поглотить супругов и очень их увлечь. Тем самым они уходят от действительных проблем, часто триангулируя кого-то.

Если говорить об индивидуальной коммуникации, дисфункциональный коммуникатор может употреблять слова с неясным денотатом. Денотат — это смысл. Например, вопрос: «К какому классу ты относишься?» О каком классе речь: о школьном или социальном? Непонятно. Есть также коннотат — отношение к смыслу, смысловой оттенок.

Например, таксист рассказывал: «В восьмидесятых я был на тусовке, там стоял Амосов. Я подошёл и говорю: “Дядя Коля”». Понятно, что он видел Амосова впервые и тот не был ему родственником. Но тогда это обращение означало отношение к очень уважаемому, близкому и авторитетному человеку. Если кто-то произносит слово «дядя», хорошо бы прояснить, кто это: настоящий родственник или слово имеет уничижительный оттенок. Всегда нужно выяснять отношение человека к тому, кого он называет.

К дисфункциональной коммуникации относятся и сверхобобщения, когда свойство одного человека приписывают всем объектам определённого класса: «Все женщины сволочи», «Все американцы…», «Все негры…» и так далее.

Проблемой становится и употребление абстрактных понятий. Это касается не только супружеских и романтических пар, но и друзей, коллег, котерапевтов, бабушек и внуков — любой пары, в которой есть коммуникация. Например, один говорит другому: «Заботься обо мне». Тот начинает заботиться, соотнося заботу со своим представлением о ней, возможно, с тем, как его отец заботился о матери. Но партнёру это не подходит, и он начинает набрасываться на него, не уточняя, что именно для него означает забота.

Терапевту приходится скрупулёзно уточнять смысл таких слов. Клиенту это может казаться странным, неправильным или необоснованным, но важно остановиться и спросить: «Давайте всё-таки выясним, что такое забота». Иногда приходится формулировать совсем конкретно: «Когда мне тридцать, по четвергам ты приносишь мне в постель двести граммов горячего молока в голубой чашке с большими кружочками». Только тогда становится понятно, о чём идёт речь.

Иногда партнёры молча требуют чего-то друг от друга. Мы все шутим о телепатии. Например, супруга молчит о том, что любит цветы, и годами обижается на мужа за то, что он не приносит ей цветы регулярно. Он может приносить шоколад, торты, дарить бриллианты, возить её на курорты — но цветов не будет, потому что он об этом не знает, а она никак не говорит. Когда это наконец выясняется, он может сказать: «Ну да, я же вот принёс». И тогда она попадает в парадокс, описанный семейными терапевтами: «Я хочу, чтобы ты сам этого захотел, а не делал только потому, что я тебе сказала». На этом мирная инициатива супруга гасится, и он больше не хочет дарить ей цветы.

Есть и говорение, присущее детям, о котором писал Жан Пиаже: человек разговаривает так, будто партнёру известна вся информация, которой владеет говорящий. Часто при этом употребляются странные местоимения. Разговор начинается, например, так: «Ты представляешь, она по двору идёт в пальто с жуткими розочками». Другой спрашивает: «Кто она?» — и получает в ответ нападение: «Ну как ты не понимаешь? Да что же это такое?» Человеку кажется, что всё и так понятно, и после этого возникает скандал.

В некоторых семьях один человек решает за другого: не даёт ему переодеться, сесть где-нибудь, посмотреть в окно, ассимилироваться и привыкнуть к происходящему. На него сразу нападают: «Ты уроки сделал? Быстро иди борщ ешь, вот это быстро ешь». В таких системах один человек выглядит очень активным, живым, а остальные производят впечатление зомби, чучел или манекенов, которые безмолвно волочатся за ним. Иногда возникают восстания, но чаще всё отыгрывается через симптомы. Человек может внезапно исчезнуть из такой семьи, чтобы на него больше ничего не проецировали. Тогда тот, кто проецировал, может понять, что был неправ, но уже поздно. В этих семьях, конечно, невозможно что-то обсудить.

Интроективная семья тоже требует двух участников: того, кого кормят, и того, кто кормит. Одного запихивают чем-то, как это часто делают родители. Некоторые интроекты полезны и становятся нашими ценностями. Но если этот способ фиксируется в семейных паттернах взаимодействия, интроекты становятся главным способом коммуникации и не обсуждаются. Человек не особенно переваривает поступающую к нему информацию.

У детей можно учиться тому, как обходиться с невкусным: они сразу выплёвывают и говорят, что это котлета, а это дрянь. В интроективных семьях людям подсовывают пластмассовые конфетки мерзкого вкуса в очень красивых обёртках, и они это съедают.

Дефлексивную семью описывал Зинкер. Он рассказывал, как однажды вернулся из колледжа, долго не видев родителей и скучая по ним. Его мама лежала в больнице, и он спросил: «Мама, как ты себя чувствуешь? Как вообще дела?» Она ответила: «Джош, что у тебя опять с причёской?» В таких семьях всё очень быстро парируется. Любое сообщение, которое может поднять тревогу, тут же отбивается, и коммуникация становится похожей на пинг-понг.

Иногда это происходит молниеносно: темы тут же меняются. Как только кто-то заявляет что-то о себе или о своей потребности, другой сразу переводит разговор: «Давайте лучше обсудим, как на даче сделать красиво. Вот я хочу цветочки купить». Иногда двое вообще не могут поговорить, потому что третий немедленно вмешивается. Например, ребёнок разговаривает с одним родителем, а второй сразу блокирует этот разговор, переводя его на другую тему.

Бад Федер писал в книге о групповой гештальт-терапии, как присутствовал на собраниях сообществ, куда его приглашали. В родном городе он был почётным гражданином и заметил коммуникативные паттерны, мешавшие завершать фрагменты общения. Например, городской совет пытается что-то решить, но тут же кто-нибудь говорит: «Вон собачка лает», «Вон птичка полетела», — и все постоянно куда-то сворачивают.

Ретрофлексивная семья — это семья, в которой люди очень дорого платят за свою независимость. Образно говоря, они встречаются в галстуках: там не приняты ни объятия, ни телесный контакт, ни поцелуи. Дети, выросшие в таких семьях, могут потом бояться объятий и не уметь обнять даже собственных детей и внуков. Они уже понимают, в какой ситуации когда-то росли, им этого не хватает, но они долго не способны на телесный контакт и с трудом к нему привыкают.

В таких семьях не принято сообщать что-то друг о друге и что-либо обсуждать. Люди очень независимы, иногда отдают свои переживания дневникам, занимаются творчеством и часто болеют. Чувства невозможно вынести на границу контакта: иначе система вернётся в хаос. Любая система стремится к гомеостазу, а изменения, к которым мы стремимся, для такой семьи оказываются невозможными.

Слияническая, или конфлюэнтная, семья основана на западной модели брака, где двое должны стать одним. Границ не существует, люди должны быть единодушны, между ними не должно быть различий, они должны быть похожи. Такой способ общения в той или иной степени присущ многим семьям на постсоветском пространстве. У молодых людей, вступающих в брак, часто есть идеи: надо всё время быть вместе, несогласие — это предательство, ты всегда должен быть со мной. Или хотя бы притворяйся, что соглашаешься, будь таким, как мне нужно. При этом иногда даже не говорится, каким именно нужно быть. Чёткого представления нет, но есть стремление к идеалу, описанному этими мифами.

Такие условия очень сложно выполнить, и люди иногда чувствуют себя в тюрьме. Хотя, конечно, чувствуют это не все.

Джон Готтман говорил о четырёх всадниках апокалипсиса брака — о реакциях людей в коммуникации. Первая из них — критика. Она относится и к эмоциональному насилию: это постоянная критика партнёра, которая при более близком рассмотрении показывает, что один человек очень боится потерять другого. Поэтому ему приходится дисквалифицировать и унижать партнёра.

Другая реакция — высокомерное поведение: злые шутки, после которых ещё говорят: «Да я пошутил». Фактически человека оскорбляют, но в метакоммуникации содержится сообщение: «Относись к этому несерьёзно». При этом сказанное может быть очень серьёзным, однако говорящий всегда может отыграть назад: «Я ничего такого не имел в виду». Постоянное подгрызание партнёра может привести к очень плохим последствиям, в том числе клинического характера.

Мара Сельвини Палаццоли описывала случай, который Варга вспоминает в одном из учебников. Это была, кажется, семья греческих мигрантов. У них существовал миф: «Мы дружная семья». Они переехали, за ними последовали родственники, все жили рядом, поддерживали друг друга и были практически неразлучны. Потом дети выросли, разъехались, купили разные дома, но по привычке проводили выходные вместе.

В этой семье была самая красивая девочка, которую называли «наша красавица». Вдруг она заболела анорексией и шизофренией. Родители привели её к Маре Сельвини Палаццоли в Миланскую школу семейной терапии. Оказалось, что у девочки была кузина, с которой она была вынуждена постоянно видеться. Миф о дружной семье давлел над системой: нельзя сделать другому что-то плохое, ведь «мы же дружная семья».

Девочка рассказала, что кузина постоянно злобно шутила над ней, колола её булавками, издевалась. Когда она пыталась говорить об этом родителям, ей не верили: «Ну как же, это же кузина, она тебя любит, мы дружная семья». Эта юная девушка заплатила за ситуацию диагнозом. Когда ситуация прекратилась, она выздоровела.

Следующая реакция — оборона, когда человек сразу идёт в контратаку. Например, ему говорят: «Мне грустно, потому что ты поздно пришёл», а он отвечает: «Да ты сама всё время поздно приходишь». Это контратака, то, что в девяностые называли «переводить стрелки». Это не самый экологичный способ обращаться с другим человеком: другой часто теряется, не знает, что ответить, а его моментально делают обвиняемым. И люди в это верят.

Иногда супруги о чём-то договорились прямо в терапии, один говорит: «Да, я буду вести себя хорошо, и ты тоже, мы уже договорились», — а затем вдруг бросается в атаку: «А ты помнишь…» Когда в семье появляется что-то новое, оно воспринимается как чужак. Система начинает давить и пытаться втащить человека обратно. Её можно понять: все привыкли к хорошему Коленьке, а Коленька вдруг чего-то захотел, например стал просить, чтобы мама стучала в дверь, прежде чем войти.

Если рассматривать семью как организм, то, садясь с ней в терапию, мы иногда выходим на границу контакта с этой системой. Андрей Шемен пишет о теории поля, которая совмещается с теорией систем Пало-Альто, с лабораторией Вацлавика и Бейтсона. Терапевт наблюдает семью и влияет на неё, семья влияет на терапевта, ко-терапевт тоже влияет. Как только они начинают разговаривать, они начинают взаимодействовать. Так теория поля совмещается с теорией систем.

Меняются и ко-терапевты. Те, кто работает в паре, знают этот почти мистический эффект: ко-терапевты начинают вести себя сообразно поведению кого-то из супругов. Они могут захотеть орать друг на друга, или один вдруг замолкает, хотя с другими клиентами ему обычно свойственна очень активная вербализация процесса. Это материал для работы и обсуждения. Терапевты начинают чувствовать то, что чувствуют эти люди, могут делиться своими чувствами и, разговаривая друг с другом, учить клиентов говорить о чувствах. Они показывают, что несогласие не разрушает отношения.

Например, вспомню Нотр-Дам. Ночью я читала в Facebook: кто-то считал, что он сгорел, а кто-то, включая меня, — что нет, не сгорел, восстановят. Мы можем прийти к одному выводу: утром следующего дня, до решения о восстановлении, он горел. Но если люди сцепятся и начнут спорить, сгорел он или не сгорел, это путь в никуда.

Вернусь к дисфункциональному коммуникатору. Когда к нам приходит пара, может казаться, что один из партнёров общается ужасно: например, всё время нападает. Иногда мы рекомендуем кому-то из пары или обоим личную терапию. Иногда краткая личная терапия происходит прямо во время сессии. Но нам всё равно нужно сохранять хотя бы техническую нейтральность. Мы можем спросить второго супруга: «Как вам то, что мы сейчас говорили? Каково ваше отношение к этому?» И вдруг узнать о партнёре что-то, чего другой никогда раньше не знал.

Некоторые пары ходят на терапию, а затем один из партнёров блокирует её и перестаёт приходить. Тогда терапию приходится прекращать, чтобы она не превратилась в индивидуальную. К сожалению, так бывает. Наталья Олифирович описывала такие пары: обычно есть очень экспансивный партнёр, чаще женщина — в силу наших культурных традиций, — и мужчина, который выглядит холодным и отстранённым. Он всё больше отодвигается, она всё больше его преследует, продолжая экспансию, чтобы он доказал, что любит её. В конце концов он всё больше прячется.

Иногда пишут, что один из партнёров может быть более нарушенным и именно он блокирует терапию или отказывается участвовать в ней. Но я не поддерживаю эту идею. Если вспомнить Мюррея Боуэна, люди, которые женятся или встречаются, обычно находятся на одном уровне дифференциации. Нельзя сказать, что кто-то из них глупее или дисфункциональнее. Это всё системно.

Например, жена говорит мужу: «Ты давно не был в кино». Или: «На той улице кинотеатр открылся позавчера». Или: «Ванечка с Ирой в кино ходили». Муж может разораться: «Чего ты хочешь?» Может ответить в том же стиле: «На какой-то улице ещё один кинотеатр открылся». И это может продолжаться бесконечно.

Возникает вопрос: почему она не озвучивает свою потребность? Если телепатически догадываться, становится ясно, что так она приглашает его в кино и одновременно сбрасывает с себя ответственность. Можно сказать: «Ой, нехорошая, безответственная женщина». Но за долгие годы жизни с мужем она могла привыкнуть к его отвергающему ответу. Например, он не любит кино — и всё, ему бы на футбол. Но на футбол он её не зовёт. Для неё то, что он не любит кино, может означать, что он не любит её. И во всём этом надо разбираться.

Однажды на сессии сидела женщина, которая очень сильно чего-то хотела. У них с мужем были постоянные, непримиримые разногласия по этому поводу, вплоть до готовности разойтись и разъехаться. И вдруг она приходит и говорит: «Я подумала: ну его нафиг, я уже так не хочу». Смотрит на мужа, широко улыбается, со слезами на глазах и продолжает: «Я вот этого не хочу, ещё пять лет точно не захочу. Поэтому ещё пять лет мы будем вместе, может, и всю жизнь».

То есть она буквально сливает в унитаз величайшую для себя ценность. Мне нужно было проверить, действительно ли это ценность или способ управлять другим человеком. Когда я обратила внимание, что она плачет, стало видно: ей очень больно, но она об этом не сообщает. Муж настолько десенсибилизирован и так её игнорирует, что вообще не замечает слёз. А она, чтобы ему понравиться и сохранить союз, идёт на страшные жертвы.

Вспоминаю четыре этапа работы с парой, которые описывала Маргарита Спаньоло Лобб. Прежде всего, мы всегда должны дать паре поговорить. Даже если они говорят: «Мы не хотим разговаривать», сидят далеко друг от друга и не смотрят друг на друга, можно предложить им поговорить о том, зачем они пришли сюда вместе. Есть разные способы этого добиться, но когда-нибудь они всё равно заговорят. Это может показать точки, в которых они срываются и входят в очередной виток скандала, приводящий к чему-то ужасному для них.

Например, пара кричит: «Всё, мы разводимся!» Но при скрупулёзном прояснении выясняется, что каждый говорит о разводе, чтобы напугать другого. Одна боится, что партнёр её оставит, и потому с завидной регулярностью, раз в неделю, кричит: «Давай разведёмся». Другой уже не верит и думает: «Да ладно, придёт в себя». Но он истощён постоянными требованиями, которые всё увеличиваются: от него хотят того, чего он фактически дать не может. При этом он готов быть с ней, у обоих есть генеральная линия — оставаться вместе. Поэтому они пугают друг друга, хотя каждый боится другого потерять, и вместо правды говорят совершенно не то.

Резник говорил, что ему очень жаль людей, которые потратили много лет, чтобы выяснить, что партнёр им не подходит, когда приходится заново знакомиться друг с другом.

Вторым этапом Маргарита Спаньоло Лобб считает обсуждение того, что пара может делать вместе. Иногда люди уже не могут ничего найти и настаивают: «Всё, больше никогда с этим человеком». Тогда можно попросить их вспомнить, что они когда-то делали вместе хорошо. Появляется амбивалентный, объёмный образ партнёра. Он не мог в одночасье стать тотально плохим: когда-то они рожали детей, путешествовали, строили дом, ходили на танцы. Обычно что-то такое находится, и это даёт паре ресурс.

Для этого терапевт может показывать и собственные границы, соблюдать сеттинг, говорить о различиях. Например, один хочет мороженое, другой — шоколад, и это становится поводом для ежедневной длинной полемики. Но если спросить: «Почему ты не хочешь шоколад?», человек может ответить: «Я люблю шоколад, но не сегодня». Или: «Мне всю жизнь говорили, что я должен делать. Я хочу хотя бы где-то быть свободным. Хочу мороженого». Это не значит: «Я тебя не люблю».

Другой, конечно, может никогда не поверить и решить, что это почти народное восстание. Но это не так. Когда человек сообщает другому о себе и своих различиях, он может быть принят и понят. Если я не хочу с кем-то идти ужинать, я могу так и сказать. Мне может быть страшно, потому что я не хочу терять отношения. Я могу опасаться, что человек обидится, объявит меня некомпанейской, что его вообще не заинтересуют мои объяснения. Я могу ничего не объяснять: достаточно моего нежелания. «Не хочу» — точка. Человек может смириться с этим, и тогда я понимаю, что принята и понята. Дальше он как-то реагирует, и становятся видны наши различия, наша разность.

Боб Резник говорит, что люди сражаются за то, чья реальность правильнее. Пока люди считают, что существует только одна реальность, будут длиться войны. Это касается не только двух людей, но и любых организаций: двух кланов, Монтекки и Капулетти, братоубийственных войн. Всё это ведёт к расщеплению, потому что люди считают: «Я знаю, как лучше». Особенно тяжело переносить, когда кто-то уверен, что знает всё о твоём счастье.

Большинство конфликтов происходит вокруг вопроса, кто будет определять реальность, чьё восприятие будет её определять. Да, Нотр-Дам горел — с этим можно согласиться. Но для кого-то он сгорел, а для кого-то остался жив и выстоял.

Одна из задач семейной терапии — научить человека сообщать о себе, наконец-то говорить правду о себе. Иногда хорошее достижение — это когда терапевт может выйти покурить. Я так делала два раза за практику: вижу, сидят молодые или не очень люди, и я им уже не нужна. Они потом могут ещё приходить, но разговаривают между собой так хорошо, что я им завидую. Думаю: мне бы вот так разговаривать с мамой, с сыном, с друзьями. Конечно, хочется сорваться, и, конечно, кажется, что ты знаешь лучше. Но мы не можем знать лучше. Терапевт тоже не может знать, как для этой системы будет правильно, даже если нашей великой ценностью является незыблемый брак. Мы не можем навязывать: мы не знаем, как они поступят. Наше дело — сопровождать их.

Брак, который был эволюционно обоснован несколько тысяч лет назад, сейчас уже не такой. Раньше женщина с ребёнком не могла выжить одна: нужен был тот, кто приносит огонь и мясо. Мужчина тоже должен был воспроизводить себя и без женщины не мог обойтись. Сейчас люди могут зарабатывать достаточно денег, каждый может выжить один. Во многих странах есть хорошие социальные программы, поддерживающие матерей или отцов, которые остаются с детьми. Поэтому браки метаморфируют, и мы будем встречаться с разными типами семей. Это может быть гостевой брак, семья людей-геев, брак альтернативных партнёров, к которым иногда кто-то присоединяется. Всё равно это семья, и нам придётся с этим иметь дело.

Хорошая книга Джозефа Зинкера — «В поисках хорошей формы», очень рекомендую её прочитать. У меня на открытой странице в Facebook висит последняя лекция Роберта Резника о терапии пар, о новой парадигме. Там всё развёрнуто подробнее, чем я успела рассказать.

Вопрос о неправильности терапевта и его границах очень сложный, потому что любой терапевт — живой человек. Есть особенности, этнически присущие некоторым группам. Например, на Востоке при инициации отцы могут избивать детей, и для этой культуры это нормально, а для терапевта это насилие. Когда я вижу насилие, я содрогаюсь и называю его своими именами. Но системные терапевты не всегда делают так классически. Я сейчас не о гештальте, а о системных терапевтах. Когда при них творится бесчинство, они могут сказать: «Я вижу, как вы стараетесь». Иногда человек действительно старается, угрожая партнёру или пытаясь его ударить. Иногда мы видим, как один сильно провоцирует другого на это.

Терапевт может сказать кому-то из пары: «Ты сейчас так говоришь, что мне хочется сбежать или накричать на тебя». Кому-то это очень не понравится, а кому-то, наоборот, понравится — и тогда он начнёт тянуть терапевта на свою сторону. Утрата нейтральности часто происходит незаметно, особенно у начинающих терапевтов.

Например, запрос может содержать двойное послание: один говорит «Помогите нам развестись», а второй — «Помогите нам сохранить брак». Терапевт или два ко-терапевта могут рьяно взяться выполнять этот невыполнимый запрос вместо того, чтобы предложить паре подумать. Можно обозначить свои ограничения, сказать, что это невозможно, объяснить почему и предложить то, что возможно: научить их разговаривать или сопровождать в этом процессе.

Иногда один из клиентов начинает сильно триангулировать терапевта и пытается назначить его третейским судьёй. Например, приносит юбку и спрашивает: «Эта юбка настолько прозрачная, что я должен считать свою женщину падшей? Или это прекрасная юбка, которую я надела, потому что у меня премьера фильма и я не падшая женщина?» Как только терапевт присоединится к одной из сторон — скажет, что юбка падшая или не падшая, — терапия закончится и возникнет какая-то странная конфигурация.

Потом партнёры могут начинать строить отношения за пределами терапии. Например, прямо на сессии один говорит: «Когда мы с ним поругались, я написала вот это. Заткни уши, выйди, я сейчас терапевту дорогому это прочту». Они могут предложить переписку, спросить: «Можно я буду ходить к вам один?» Или загрузить терапевта тайной. Терапевту ни в коем случае не нужно слушать тайну одного из супругов: иначе он станет носителем «склепа», попадёт в капкан, и нейтральность будет сразу утрачена.

Поэтому не стоит брать в семейную терапию своего индивидуального клиента, если затем он предлагает прийти с мужем или женой. Даже если у вас было всего две сессии, между вами уже есть история отношений, и вы можете оказаться в странной ситуации.

Сближение обычно начинается с каких-то мелочей — условно говоря, с конфет в конфетном пакете. Потом люди расходятся, начинают искать различия, а затем снова пытаются как-то быть вместе. Вопрос в том, как они выдерживают различия и что происходит с близостью. Будут ли они конкурировать и убеждать друг друга? Потеряет ли кто-то себя и полностью пойдёт навстречу партнёру? Или, наоборот, потеряет партнёра и будет отстаивать только себя, без компромиссов? Попытаются ли они переделать друг друга? Как они справятся с этими различиями, заранее неизвестно.

Есть жизненный цикл семьи, описанный многими теоретиками: монада, диада в период встреч, экспансия семьи, появление первого ребёнка, пубертат детей, который часто совпадает с возрастными кризисами родителей. У пар часто сначала бывает слияние, когда они влюблены, а потом сталкиваются с тем, что их проекции начинают разрушаться. Они понимают, что перед ними другой человек, не тот, которого они себе придумали. И либо обвиняют его в том, что он оказался совсем другим и ввёл в заблуждение, либо понимают, что сами себя ввели в заблуждение. Кто-то приходит на терапию, кто-то справляется или не справляется сам.

Кризис обычно возникает при переходе семьи на следующий этап жизненного цикла. Но иногда семья на этот этап не переходит. Например, если в модели переход связан с появлением первого ребёнка, можно предположить, что семья без детей остаётся на стадии диады, а потом один из партнёров умирает — и другой сразу становится монадой.

При этом многие люди и с детьми остаются на стадии диады: игнорируют изменения, которые с ними происходят, не замечают их. Или не дают детям вырасти, потому что у них есть странная идея: если дети вырастут, мы обязательно разведёмся. Тогда детей инфантилизируют, гиперопекают, подменяют ими собственную жизнь.

У нас осталось восемь минут. Дискуссия — это не интервью. Если говорить о смысле происходящего, дискуссия — это когда люди что-то обсуждают вместе, а не когда один у другого что-то спрашивает.

— Скажите о себе.
— Что именно? Ты сейчас пытаешься вовлечь меня во что-то очень смутное. «Скажи о себе» — это как «скажи что-то по-английски» или «скажи что-то хорошее». Что именно ты хотела бы обо мне узнать? Потому что я могу вместо тебя выполнить твою эмоциональную работу. Ты послала мне письмо из одного слова: «Привет». Я могу промолчать, могу ответить: «Привет». Дальше ты можешь обидеться, а можешь спросить: «Как дела?» Я отвечу: «Хорошо» или «Нормально». Поэтому спроси, что именно ты хочешь обо мне узнать, — и я отвечу.

— Ты замужем?
— Нет.
— Почему?
— Я развелась в 2003 году.
— Ты счастлива?
— Давно. То есть я монада. У меня есть сын, невеста и внучка. Было два брака, если интересно.
— Это не партнёр, получается?
— Это не партнёр. Ещё что? Мы выполнили запрос.

— Я хотела дискуссию.
— А как ты поступишь теперь с моим ответом? Вот, например, я тебе о себе рассказала. Каково твоё отношение к тому, что я не замужем?
— Мне это странно.
— Почему? Что тебя удивляет?
— Меня удивляет, почему ты не хочешь снова выйти замуж.
— А как ты узнала, что я не хочу замуж или хочу? Ты предположила, что я не хочу. Из каких моих слов?
— Не из твоих слов. Это моё убеждение: если человек чего-то хочет, он к этому стремится.
— То есть он всемогущий? А как ты узнаешь, стремлюсь ли я? Сейчас я не стремлюсь выйти замуж: у меня другая задача, я лекцию читаю. Может, через полчаса я устремлюсь замуж?

— Но ты с 2003 года не замужем.
— Да.
— Как ты себя чувствуешь?
— Я над этим буду очень долго думать. Я психотерапевт, обычно думаю минуты три. Не хочу отнимать всё время, могу ответить потом.
— Я готова остаться в этой тайне навеки, но ждать три минуты не буду.

— Можно вопрос? Есть предположение, что семейный терапевт в первую очередь сохраняет пару, в то время как личный терапевт сохраняет личность. А если пара приходит и говорит: «Помоги нам развестись», — что тогда делать?
— Семейный терапевт не обязан сохранять пару. Раньше, давно, действительно так работали: считали, что пару надо сохранять любой ценой. Особенно это показывают в кино: хорошим считается брак, а брак почему-то считается лучше, чем его отсутствие. Люди вне брака стигматизированы, им приписывают желание или нежелание быть в браке, ничего не зная об их образе жизни. Собственно, прямо сейчас это и происходило.

Часто бывает, что, расставаясь, люди испытывают огромное облегчение и радость. Их эгрегор, так сказать, себя исчерпывает. Они прожили какое-то время вместе, могут поблагодарить друг друга и сказать: «Я тебя очень благодарю, и я не хочу с тобой жить». Не «но я не хочу», а «и я не хочу». И на этом всё может закончиться.

Люди приходят со своими запросами. Если терапевт действует из собственного запроса — например, думает: «Хорошие ребята, хорошо бы им жить вместе», — то он становится режиссёром их жизни. Это уже будет насилием и вторжением. Терапевт может присутствовать рядом и помогать им разговаривать друг с другом. А если у него есть ценность, что все должны пожениться и умереть в один день, с этим стоит идти на супервизию и в личную терапию. Потому что нет, не должны. Особенно терапевты не должны. Иначе люди почувствуют себя обманутыми и поймут, что ими манипулируют, даже если это делается подспудно.

— А вы работаете с полиаморными системами, где больше, чем пара?
— Ко мне такие люди пока не приходили. Это не значит, что я их выгоню, просто в моей практике таких случаев ещё не было.

— Супервизия — обязательное условие для личной, индивидуальной терапии каждого?
— Нет. Иногда даже человек, у которого есть индивидуальная терапия, ведёт себя более странно, чем тот, у кого её нет. Я могу порекомендовать терапию, но навязывать её незачем. Они могут прийти оба без личной терапии, посетить меня один раз или десять раз и пойти дальше. Они знают о такой возможности. Если спросят, я могу порекомендовать коллегу. Иногда они доходят, иногда нет.