Феномен эротического и эротизированного переноса в работе гештальт-терапевта

Я Катя Штефа. Сегодня будем говорить о феномене эротического и эротизированного переноса в работе гештальт-терапевта. Тема непростая: в ней много сложных чувств и у клиента, и у терапевта, много стыда и уязвимости. Я буду по большей части читать, чтобы справиться с волнением, но надеюсь увлечь вас этой темой так же, как она увлекла меня во время подготовки доклада.

В процессе подготовки у меня родилось еще одно название: «Эволюция взгляда на работу с эротическим переносом в психотерапии: от конфронтации до восстановления контактной интенциональности в отношениях». Я позже поясню эти термины. Я прослежу, как менялся взгляд психоаналитиков на работу с этим феноменом — от Фрейда до современных аналитиков, — поделюсь наблюдениями из собственного опыта и затрону позицию современной гештальт-терапии, в частности представленную Маргаритой Спаньелло. Сегодня Женя Гончарук уже упоминал ее книгу. Она меня очень впечатлила, особенно раздел о любви к терапевту: там представлен совершенно удивительный взгляд.

Начну с того, что такое перенос. Это психологический феномен, при котором чувства и отношения, возникшие у человека в прошлом к значимому другому, переносятся на другое лицо — в данном случае на терапевта. Эротический перенос — это переживание клиентом эротических чувств, сексуального влечения к терапевту.

Важно развести понятия эротического и эротизированного переноса. В психоанализе это названия сходного явления у людей разного уровня личностной организации. Эротический перенос относят к невротическому уровню, эротизированный — к пограничному или даже психотическому.

Эротизированный перенос аналитики определяют как особый вид эротического переноса, для которого характерны открытые, эгосинтонные требования любви и сексуальных действий со стороны аналитика. Эгосинтонными называют переживания, слитые с личностью: они не вызывают сомнений, совместимы с собственными стандартами человека и не приносят ему дискомфорта. В эротическом переносе клиенту, напротив, доступно частичное осознавание и некоторое смущение по поводу собственных чувств. Эти переживания называют эгодистонными: клиент может сомневаться, как-то выражать и удерживать свои чувства, ему доступна определенная критика.

Если немного говорить языком сексологии, эротическое влечение сначала переживается как картинка, фантазия, нечто возникающее в мыслях или снах, когда тело еще не задействовано. Этой картинкой можно управлять: можно запускать влечение, телесное возбуждение и действия по направлению к объекту влечения, а можно удерживать их. В случае эротизированного переноса такого тормоза как будто нет: если я хочу, значит, нужно сразу идти, предлагать или даже требовать.

Одним из психоаналитиков, разрабатывавших концепцию эротического переноса, был Блум. В его концепции предрасположенность к аномальной эротизации отношений является следствием искаженного функционирования Ego, реального опыта совращения в детстве — часто инцестозной травмы, лежащей в основе такого способа организации контакта с сексуализацией, — а также глубоких нарциссических и доэдипальных патологий с эдипальным фасадом. Клиенту кажется, что он хочет именно секса, взаимности и любви со стороны терапевта. Но, по большому счету, ни тот ни другой вид переноса не связан с сексуальной потребностью. Если грубо, речь идет о потребности в любви, принятии, внимании, подтверждении и признании.

То, какая именно любовь ищется, зависит от времени травмы, то есть от времени фиксации. Эротический перенос относят к эдипальной травме. Об этом хорошо говорила коллега из Киева Лена Митина в докладе на Киевской конференции. Эдипальная любовь — это поиск любви родителя противоположного пола, конкуренция за него в триаде. По большому счету, клиенту необходимо признание собственной привлекательности. Если это девочка, она ищет признание отца, и важно, чтобы он мог дать ей его: «Ты красивая девочка, но моя женщина — твоя мама».

Эротизированный перенос связан с доэдипальной травмой привязанности. Речь идет о диадных отношениях, которые были травмированы. Это поиск тепла, любви и внимания, а при их отсутствии — попытка контролировать мать с помощью сексуализации контакта.

Эротический перенос рассматривают как положительный вид переноса, а эротизированный — как отрицательный. При ранней травме остается отщепленным и закапсулированным большое количество гнева на отвергающую или соблазняющую мать, и этот гнев приходится удерживать. Он может вылиться на терапевта. Тогда пограничный клиент превращает гнев в сексуальное влечение, как будто защищая терапевта от силы своей ярости, которая на самом деле принадлежит значимой фигуре. Но эту ярость не всегда удается удержать под контролем, и она все же прорывается — например, в форме яростного требования любви или сексуального контакта с терапевтом, в агрессивном нарушении границ.

Клиент может опаздывать или приходить раньше, пропадать, его может становиться слишком много. В моем опыте клиент настойчиво предлагал подвезти меня после работы и очень обижался на отказ, приглашал в ресторан. Бывают и агрессивные подарки: агрессивно само действие дарения, попытка остаться в памяти терапевта. От подарка иногда трудно отказаться, но отказаться приходится. Крайнее проявление этого процесса — сексуализация как механизм превращения ужаса и боли в желание и восторг, благодаря чему эти чувства становятся выносимыми. Сексуальное побуждение также может быть наиболее действенным способом почувствовать, что ты жив.

Однако в основе такой формы контакта лежит не только инцест. Первой работой на эту тему была статья Фрейда «Заметки о любви в переносе». Наиболее известная книга — сборник Ромашкевича «Эротический и эротизированный перенос», где опубликована эта статья Фрейда, а также ее последующие уточнения, дополнения и интерпретации других психоаналитиков.

В статье Фрейд формулирует несколько положений о том, что такое эротический перенос и как с ним обходиться. Во-первых, природа любви в терапии такая же, как в жизни: это проекция дефицитарной потребности в любви к значимой фигуре на терапевта. Любовь в терапии вызвана не личностью терапевта, а самой терапевтической ситуацией. Во-вторых, эротический перенос, как любой перенос, Фрейд считал видом сопротивления — тем, что мешает ходу терапии и ее эффективности. В-третьих, контрпереносные чувства, то есть чувства терапевта к клиенту, он рекомендовал контролировать и директивно подавлять. Мне кажется, это совершенно не работает: чем больше себе запрещаешь, тем больше хочется.

Наконец, перенос следует интерпретировать, чтобы донести до понимания клиента инфантильный характер его чувства: «Это не ко мне, это у тебя с мамой или с папой». Причем, по Фрейду, сделать это нужно как можно раньше. Но такая цель не оправдывает себя, например, при массивной эротизации переноса. Считается, что травма эротизирующего клиента часто относится к довербальному периоду, поэтому он может быть вообще не способен воспринять подобную интерпретацию словами. По сути, Фрейд предлагает конфронтацию с переносом.

Позднее аналитики стали понимать, что реакция эротического переноса может быть неизбежной и даже желательной. Например, у Отто Кернберга в его работе о любви есть хороший раздел о любви в переносе. Желательной — в том смысле, что эротический перенос может стать инструментом развития в терапии. В отличие от невротической любви в обычной жизни, когда мы влюбляемся в неподходящего человека и наш дефицит не может быть восполнен, в терапии нет взаимности, если терапевт не отвечает на чувства клиента. Сначала это усиливает напряжение. Но при постоянстве терапевта как объекта, когда он создает атмосферу принятия, не отвергая клиента с его чувствами и не сближаясь с ним, у клиента появляется возможность трансформировать напряжение в горевание по тому периоду, когда этот дефицит возник, и по тому, что он не может быть прямо удовлетворен.

Кернберг и другие аналитики пытались проследить, зависит ли развитие переноса от гендерного соотношения в паре «клиент — терапевт». Считается, что эротический перенос чаще развивается у женщин-клиентов. Невротичные мужчины избегают быть подавленными властной матерью, которую проецируют на терапевта. Мужчина в этом случае может влюбиться в женщину-терапевта только спустя длительное время терапии. Он боится проявлять эротические чувства к большой матери, но перенос может проявляться в периодических вопросах о собственной мужской привлекательности и сексуальной состоятельности. Это касается невротического уровня.

Невротичные женщины, как считается, обязательно развивают эротический перенос на мужчину-терапевта. Нарциссические мужчины — в психоаналитическом смысле, то есть люди с ранней травмой периода первичного нарциссизма, пограничного уровня организации с нарциссическим радикалом, — в анализе у женщин-аналитиков часто демонстрируют то, что выглядит как сильная любовь к пациентке. Они добиваются терапевта. Но речь в данном случае идет об эротизированном переносе: в действительности это агрессивное сексуализированное обольщение, отражающее сопротивление чувству зависимости от идеализируемого терапевта. Это попытка воспроизвести культурный гендерный стереотип о сильном мужчине-соблазнителе и пассивной идеальной женщине.

Особенно это проявляется в терапии с женщиной-терапевтом с нарциссическими чертами: она может подхватить идею, что способна спасти «плохого мальчика». Нарциссические женщины с выраженным пограничным радикалом и даже социопатическими чертами поведения могут пытаться сексуально соблазнить терапевта. Это также ошибочно интерпретируется как эдипова любовь, хотя речь идет об эротизированном переносе. Их следует отличать от мазохисток с историей сексуального злоупотребления или насилия, а также от женщин без такой истории, но привыкших к сексуальной эксплуатации или бывших объектами сексуального насилия.

Самый непростой блок связан с контрпереносными чувствами. Если Фрейд призывал не поддаваться контрпереносу и рассматривал его как последствие проективной идентификации — то есть как нечто, что «не со мной, а с клиентом», — современные психоаналитики рекомендуют прислушиваться к контрпереносным чувствам и использовать их в терапии. Кернберг предлагает терпимо относиться к собственным сексуальным фантазиям о клиенте и даже позволять им развиваться на супервизии, не на сессии с клиентом, например в картинку отношений с ним.

Это помогает не попасть в две крайности реакции терапевта на эротический перенос. Одна — игнорирование, саботирование самого факта: «Нет такого феномена, мы не будем об этом говорить, это не ко мне». Другая — принять чувства клиента на свой счет и начать сближаться. Реакция терапевта зависит и от его собственного состояния, от того, в какой точке жизни он находится, что происходит в его личных отношениях.

Исследование контрпереносных чувств может помочь и в определении уровня нарушенности клиента. При эротическом переносе терапевт может переживать возбуждение, отражающее возбуждение клиента, и одновременно некоторое отвращение — естественный защитный механизм от инцеста. При эротизированном переносе могут возникать сильное сочувствие, нежность, желание взять клиента на ручки, а с другой стороны — сильное отвращение и страх, особенно если клиент очень настойчив.

Мне попалась интересная статья Дмитрия Рождественского, современного российского аналитика. Он говорит то, что очень близко нам, гештальтистам: на практике терапевт имеет дело не с клиентом как таковым, а с взаимодействием между ними. Два субъекта выходят за пределы индивидуального существования и формируют коммуникативную целостность, которая и становится терапевтическим, лечебным средством.

Рождественский считает, что попытки интерпретировать эротический перенос во времена Фрейда часто сталкивались с уходом клиента, потому что тот чувствовал себя отвергнутым. В связи с этим я вспоминаю Данилу в начале моего обучения: он говорил, что не нужно трогать перенос и быстро его разрушать. Мне тогда очень хотелось сразу переходить к границам контакта, потому что клиентские посылы были для меня почти непереносимы. Хотелось наконец защитить себя, но побыстрее. А можно было просто выдерживать.

Вместо того чтобы пытаться что-то сделать с эротическим переносом, имеет смысл позволить самому переносу сделать, сотворить нечто. Это возможно только в атмосфере принятия, которая становится плодородной почвой, из которой может что-то произойти.

Несколько наблюдений из моего опыта. Под тем, что клиент предъявляет как сексуальное влечение, может скрываться простое восхищение. Здесь могут быть множественные проекции отвергаемых частей: клиент проецирует на терапевта собственные достижения, хорошие качества, желаемые стороны себя. В ходе работы, если постепенно возвращать эти проекции, сексуальное влечение может рассасываться.

Эротический перенос часто оказывается важным фактором, удерживающим клиента в терапии. Одна моя коллега сказала, что мужчине иногда очень важно быть влюбленным в своего терапевта — хотя бы как в большую мать или как в привлекательную женщину. Это основа, с которой он входит в терапию. Затем на этой основе он может получать что-то другое, помимо этого «наркотика», но сначала эти чувства для него очень важны.

На супервизиях я замечала, что терапевты часто боятся идти в эту тему, боятся собственных переживаний и просто игнорируют то, что клиент сообщает о своих чувствах. В этом случае клиент чувствует себя обесцененным, отвергнутым и может уйти из терапии. Другая крайность — отвечать на соблазнение клиента, даже не вступая в реальные сексуальные отношения, а просто нарушая границы.

При этом терапевт может нравиться клиенту, и это нормально: что-то в нем может привлекать. Иногда фраза «Ты мне нравишься» остается фоновым положительным переносом, потому что у клиента возникают и другие потребности, другие вопросы. Но если эта тема на какое-то время становится центральной фигурой и дальше невозможно двигаться, тогда можно говорить об эротическом переносе. Это основная фигура в терапии.

На мой взгляд, не стоит торопиться возвращать это клиенту вопросом: «А что за этим стоит?» Не спешите. Здесь важны предконтакт, атмосфера, доверие. Клиент может всячески избегать этой темы, пока сам не созреет. Поэтому не нужно форсированно вводить этот способ в осознавание.

И еще — то, что мне кажется вишенкой на торте: современный реляционный взгляд на этот феномен, о котором писала Маргарита. Цель терапевтических отношений состоит в том, чтобы клиент и терапевт нашли способ совместного бытия на границе контакта. Это предполагает одновременную вовлеченность и автономию обоих — в общем-то, как и в любых отношениях.

В гештальт-терапии любая эмоция, возникшая у клиента к терапевту, не является чистым повторением, переносом или проекцией на терапевта как на экран. Это специфическая реакция, оформляющаяся именно на этого терапевта в рамках паттерна отношений, который клиент хотел бы изменить. Такой способ является частью его творческого приспособления. Клиент формирует терапевтическую ситуацию и дает терапевту ключи к своему интимному опыту, чтобы тот создал условия для реализации контактной интенциональности, которая прежде не была завершена.

Контактную интенциональность я понимаю как то, что лежит за самим способом: как потребность, которую клиент на самом деле хочет удовлетворить, используя привычный ему паттерн поведения, например эротизацию. Влечение клиента — это способ что-то получить, а не обязательно стремление именно к сексуальному ответу.

Первое интересное предложение Маргариты терапевту — спросить себя: «Что меня привлекает в клиенте?» Ведь соблазнять можно по-разному. Мужчина может много восхищаться красотой терапевта, дарить подарки, пытаться куда-то приглашать. Женщина может быть очень послушной, хорошей девушкой. Это разные способы соблазнения.

На одной супервизии Маргарита задала супервизанту вопрос: «Что тебя привлекает в пациентке?» Он ответил: «Ее способ угождать мне. Мне нравится, как она мной восхищается, я от этого таю». Маргарита предлагает найти слова, чтобы сообщить об этом клиентке в контакте. Например: «Мне нравится, что я важен для тебя, я вижу, как ты мной восхищаешься». Возможно, именно восхищение и является ее интенциональностью. Если это восхищение достигнет цели, оно может ее освободить. Вероятно, для нее важно не столько добиться сексуального ответа, сколько сообщить нечто гораздо более значимое.

Если же клиент все-таки добивается сексуального контакта с терапевтом, это не восполняет его реальный дефицит. Аналитическим языком это можно назвать победой над матерью, но такой опыт станет инцестуозной травмой. На какое-то время клиент может успокоиться, а затем появится другой объект.

Еще Маргарита интересно переосмысляет психоаналитическое представление об эдиповой ситуации, которое не предполагает плюрализма отношений. В психоаналитическом понимании у ребенка есть влечение к родителю противоположного пола, которое он стремится реализовать. Маргарита предлагает другой взгляд: ребенку важно поле отношений.

Если мать чувствует, что отец ею пренебрегает, ребенок замечает это по невербальным признакам: по опущенному взгляду, сжатой позе. Он смотрит на отца, чтобы понять, как тот к этому относится. Отец может замечать грусть матери, а может не замечать. И если он ее не замечает, ребенок может начать стремиться реализовать сыновнюю контактную интенциональность — позаботиться о родителях. Например, он может решить быть активным, чтобы обратить внимание родителей друг на друга.

То есть это не обязательно его собственное влечение, которое он пытается реализовать. Это ситуация призывает его включиться: например, ситуация неладов в отношениях родителей. И тогда в терапии Маргарита предлагает задать клиенту вопрос: «Если бы я была здесь не одна, если бы со мной был кто-то третий, представь это: кто бы это мог быть и каковы были бы твои чувства?»

Именно это меня особенно впечатлило. Она называет такой подход методом триады. То, что возникает в контексте пары, сильно отличается от того, что возникает в системе триады. Как будто достраивается картинка, и становится видно поле отношений. Это уже не только отношения клиента и терапевта: важными становятся отношения клиента к третьему, а также отношения терапевта с этим третьим лицом.

Мне кажется очень важной сама идея поля отношений: внимание клиента направлено на границу контакта, а не только на терапевта.